из одежды довольно короткое платье, в котором, как оказалось, вполне можно не только сверкать коленками, но и лазать по пожарным лестницам. Тогда мы были беглецами, через тропы контрабандистов перешедшими границу и, только благодаря связям отца Ингвара, получившими в чужой стране убежище, вид на жительство и привилегии почти полноценных граждан. Сейчас на мне брючный костюм и короткий пуховик, несколько комплектов повседневной одежды сложены в чемодан, на дне которого все та же старая сумка с ключами от питерской коммуналки. Я старше, опытнее, умнее, но чувствую ту же сосущую под сердцем безысходность, что и пять лет назад. Судьба вновь подкинула выбор: беги или умри, а мне адски опостылело в страхе оглядываться. Одно дело свалить из России, где никто и не вспомнит Марину Кузнецову, и совсем другое — скрыться от европейских властей, будучи невесткой Виктора Даля. Только дружное убеждение Ингвара и Германа удерживает меня от прощального визита в полицию:

— Ебнулась? Мы валим, пока нас не хватились, а ты решила сдаться? — муж, как всегда, не трудится подбирать слова.

— Марин, твой визит вежливости с попыткой объяснения приведет к задержанию до выяснения обстоятельств дела. А учитывая грязную игру нашего врага, никто не знает, какие еще улики всплывут завтра. Зато Марья Ойконнен рвется выполнить гражданский долг и очистить честное имя невиновного. Проигнорировать показания фотографа полиция не сможет, а я буду рядом и гарантирую защиту ценного свидетеля. В кои-то веки спонтанное решение Игоря кажется мне не самым плохим. Я связался с надежными людьми в Питере — они помогут с расследованием и другими вопросами, а я присоединюсь к вам, как только обеспечу безопасность семьи.

— А что с Ольгой? — тело женщины, которую я не знала, но чья смерть возродила демонов прошлого, лежит в морге полицейского управления. — Когда ее похоронят?

По тому, как переглядываются отец и сын Даль непохоже, что они вообще задумывались на эту тему.

— Найдем Настю, решим, — нехотя отвечает Ингвар, пока Виктор сжимает побелевшие губы и отворачивается к стене. Но я успеваю разглядеть в почти всегда холодных глазах такую боль, что сердце колет игла сочувствия. Сплетники правы: железный бизнесмен и безжалостный магнат всю жизнь любил только одну.

— Мы найдем ее убийц, — ладонь Игоря ложится на плечо отца.

— Пропиши им боцманских капель, — звучит старомодно, но совсем несмешно.

Этот завет — последнее, что я слышу от свекра, прежде чем Алекс провожает нас до новенькой Вольво.

— А где старая? — уточняю, устраиваясь по привычке на заднем сидении.

— Отдал Алексу. К тому же она засвечена, а эта меньше привлечет внимания, — сообщает муж, садясь за руль.

— Конспирация по Ингвару — скрываться в автомобиле последней модели, только что съехавшем с конвейера, — не могу удержаться и не съязвить.

— Не переживай, в России пересядем на старые жигули, — Даль подмигивает в зеркало заднего вида.

— Алекс с нами не поедет?

— Я сдал его в аренду Варшавским. А что, боишься остаться со мной наедине?

Мы еще не выехали из Стокгольма, а Ингвар уже начал любимые игры. Вот только мне не до провокаций и шуток. Потому выдаю прямо:

— Закатай губу, я не буду с тобой спать.

— Упаси Боже, разве я говорил о сне? — скалится в ответ, явно желая продолжить идиотский пинг-понг похабными намеками и резкими откликами. Отворачиваясь к окну, подбираю сравнения погрубее, чтобы отбить у гаденыша жажду общения до конца поездки, но только тихо вздыхаю — за тонированным стеклом золотые огни вечерней набережной, иллюминации близкого Рождества. Подсвеченные шпили церквей устремляются в небо, пронзая звездный купол, а в пролетающих мимо домах — традиционные лампы мерцают прощальным теплом. Сердце сжимает грустным предчувствием: мы расстаемся со Стокгольмом надолго, если не навсегда. А я, не найдя здесь личного счастья, без сожаления оставляя роскошь и перспективы, кажется, сейчас распла́чусь от любви к городу, попавшему в созвучие моей душе.

— Хочешь, остановлю? — звучит без привычной саркастичной усмешки. Синие глаза в зеркале смотрят понимающе, без шутовского прищура. Киваю, потому что даже короткое слово выдаст меня с потрохами. В горле комок невыплаканных слез, а душу рвет в клочья от жалости к себе и несправедливости судьбы. Глупо и по-детски задерживаться, когда враг дышит в спину и, возможно, знает каждый шаг. Но мне нужна передышка и это краткое прощание.

Ингвар выходит первым. Открывает дверь. Подает руку. Я не простила. Не забыла обид, но принимаю тепло мужской ладони, как последний подарок приютившей меня страны. В этом месте дорога карабкается в гору, на скалистый Сёдермальм* (район Стокгольма, расположенный на одноименном скалистом острове). Отсюда видно игрушечный Гамластан, чертово колесо Луналэнда, купол Ратуши и даже крышу отеля, где на последнем этаже остался одинокий Виктор Даль.

— Купим сувениры? — Ингвар пихает локтем в бок.

Некоторым обязательно надо испортить момент! Злость уже готова сорваться с губ, растоптать нежность прощальной грусти. Но развернувшись, натыкаюсь на все тот же взгляд — не мужчины, который берет желанное, не спрашивая и не сомневаясь, не богатого мажора, родившегося с золотой ложкой во рту и идущего по жизни смеясь и шутя, а парня из грязного питерского переулка, готового защищать незнакомку в беде и без тени сомнений отправиться с ней на край света. Такому Ингвару я поверила пять лет назад и сказала «да» почти полюбив, и такому мне совсем не хочется язвить в ответ.

— В дьюти-фри на пароме есть не только алкоголь, но и открытки с магнитами, — бросаю, разворачиваясь и идя к машине. Магия момента нарушена и больше здесь ничего не держит.

— Марин, погоди, — Даль лезет в карман куртки и вытаскивает алый бархатный мешочек. — Купил на Рождество, но, похоже, нам будет не до праздников. Пусть останется на память о Швеции.

Между пальцев мужа сверкает серебряный диск, похожий на монету. Приглядевшись, вижу круглый кулон на цепочке, точно солнце в орнаменте рун. В этом весь Ингвар — ночью на моих глазах трахающий шлюху, утром собирающийся развестись ради похотливой бляди, а вечером делающий подарок, от которого щиплет глаза. Ты сам-то знаешь, что тебе надо, а, мой законный, но почти фиктивный муж⁈

Осторожно касаюсь украшения, разглядываю тонкую работу, филигранные детали — видно талант мастера: не просто безделушка для туристов, которых валом на каждом углу — над этой вещицей явно корпели не один день.

— Красиво. Мне нравится, — неправильно принимать подарки от того, с кем скоро расстанетесь, особенно если он изменник, козел и грязный омар. Но я прячу в ладони серебряный диск, зная, что буду носить, почти не снимая.

— Тебе пойдет — это символ