замечаю это, пока Каин ровным голосом объясняет, что именно от него требуется. Сам привёл. Добровольную жертву.

Нет, я не собираюсь его осушать. Хотя мысль — сделать это прямо на глазах у принца чертовски манит. Показать ему, кого он держит в цепях. Каин хочет видеть во мне человека? Я могу показать чудовище. Утром, когда я проснулась, подумала, что после ночного пожара он не придёт. Забудет, переложит всё на кого-то другого, будет слишком занят или слишком зол, чтобы думать о моём состоянии. Но нет — пришёл.

Каин делает шаг ближе, молча отстёгивает скобу на моей правой руке и не торопится отходить, будто намерен проследить за каждым моим движением. Встаёт напротив, чуть развернув плечи, пальцы крепко лежат на рукояти меча, готов в любой момент рвануть и остановить меня, если переступлю черту.

Наконец протягиваю руку к шее мужчины, движение даётся с усилием. Разжимаю пальцы медленно, заставляя их подчиниться. Когда касаюсь его кожи, он вздрагивает — не то от испуга, не то от холода моей ладони. Вдыхаю его тревогу медленно, будто проверяю вкус. Тёплая, плотная волна имфириона проходит через ладонь, поднимается выше, наполняет грудь. Иней начинает таять и тонкими нитями испаряется с кожи.

Поворачиваю голову чуть в сторону и замечаю, что Каин не сводит с меня глаз. Его взгляд цепляется за каждое движение, но дольше всего задерживается на моих глазах. И я знаю, что он сейчас в них видит: тусклый, почти мёртвый сиреневый оживает, темнеет, становится насыщенным аметистом. Зрачки расширяются, цепляют свет. Мужчина под моей рукой начинает дышать чаще, сердце у него бьётся так громко, что мне почти не нужно вдыхать — эмоция сама тянется ко мне. Стоит лишь позволить, и я вытяну из него все. Но нет, нельзя. Неохотно убираю руку, позволяю ему отползти в сторону. Силы возвращаются медленно. Этого мало, но достаточно, чтобы не начать мёрзнуть ещё несколько дней в этих стенах.

— Оправдала ли я твои ожидания? — спрашиваю с интересом. — Так в твоих глазах выглядят чудовища?

Каин молчит несколько секунд, присматривается к лицу мужчины, который, пошатываясь, поднимается с колен, отводит глаза и прижимает руку к шее, где следы моих пальцев на коже светятся бледно-серебряным налётом, это пройдёт через минуту-другую, но в первые мгновения выглядит так, будто я ставила на нём свою метку. Принц же не меняется ни в лице, ни во взгляде, только слегка напрягает пальцы на рукояти меча. Поворачивается к вошедшему стражнику, коротко кивает на мужчину:

— Уведи его. И заплати столько, сколько было обещано.

Тот кивает и быстро уводит мужчину, что-то шепчет ему о серебре, которое получит.

Я задерживаю взгляд на принце. Какой честный и добросовестный: привёл эриде пищу, оплатил, все по порядку. Прямо как… как они это делают в тавернах, да, помню это слово из рассказов наблюдателей. Люди приходят в эти места и платят за пищу. Но он ведь принц, мог бы приказать, заставить, но нет, поступил по совести. Главное, только чтобы он потом не потребовал платы уже от меня.

Каин подходит ближе, не торопясь. Не слишком грубо, но и без лишней осторожности пристёгивает мою руку обратно к кольцу на подлокотнике.

— Когда ты это делаешь, — спрашивает, не поднимая глаз от замка, — что ты чувствуешь?

Он делает паузу, и я замечаю, как ему сложно даются эти слова. Будто они не вписываются в привычную речь, не укладываются в понятный для него порядок. То ли не хочет показывать свой интерес, то ли сам не до конца понимает, как вообще возможно питаться не хлебом, не вином, а страхом, болью, тревогой.

Внутри коротко вспыхивает мысль: наверное, для них эриды нечто чуждое, неуловимое, слишком далёкое, чтобы воспринимать как часть мира. Но он все равно спрашивает, не уходя ни на шаг, будто не позволит себе отвернуться, пока не получит ответ.

— Почти ничего, — говорю прямо, наблюдая, как он защёлкивает замок. — Нет вкуса, нет цвета. Просто прилив тепла. После голода, как вдох, когда долго не дышал.

Я встречаюсь с ним взглядом, и вижу, как в его глазах что-то будто сжимается, уходит внутрь.

— Ты думал, что найдешь в этом что-то человеческое? — спрашиваю, не переходя на упрёк. — Ждёшь, что во мне проснётся сожаление или стыд? Ты спрашиваешь, что я ощущаю, когда отбираю эмоцию? Ощущаю, что продолжаю жить. Всё остальное не имеет значения.

— Я не об этом, — произносит он, пальцы все ещё сжаты на металлической скобе. — Я и так знаю, что ты не чувствуешь жалости к своей жертве. Мне не это интересно, эрида. Я хочу понять другое… Это тепло, которое ты описываешь, оно зависит от того, какую эмоцию ты поглощаешь?

В его голосе нет ни осуждения, ни насмешки, только осторожный интерес.

Я моргаю, позволяю себе короткую паузу.

— Для чего ты это спрашиваешь?

— Просто хочу знать. Если бы я привёл к тебе человека, не который боится, а того, кто испытывает нежность, счастье или доверие, ты почувствовала бы то же самое?

Я замираю. Не потому что вопрос опасен — он наивный. Неправильный. Невозможный.

Нежность? Счастье? Доверие?

Он говорит это вслух, будто не понимает, насколько чуждо все, что он перечисляет. Как можно питаться тем, чего никогда не ощущала даже мимолётно?

— Я не могу тебе этого объяснить, — говорю, не понимая, как вообще мне отвечать на такое. — Нежность, доверие… для меня это только слова, не больше. Так устроен этот мир, все боятся того, чего не понимают, и меня в том числе. Счастье, это не то, что можно взять силой, принц. Оно ускользает, едва к нему прикасаешься. Для меня любое светлое чувство слишком хрупкое, оно гаснет, как только ощущает мой голод. Люди не умеют испытывать нежность к тому, кто держит их за горло.

Я задерживаю взгляд на его руке, где темнеет серебро кольца.

— Для меня нет в людях ни восторга, ни радости, ни того, что вы называете нежностью. Всё, что я пробовала — только страх, раздражение и ненависть. Это единственный вкус, который мне предлагают. Я не знаю, изменилось бы что-то, если бы дали другое. Но ни один человек не пришёл бы ко мне с восторгом, даже если бы мог.

Я чуть двигаю пальцами, проверяя, насколько они снова начали слушаться.

— Если ты хочешь, чтобы я питалась чем-то другим, — продолжаю, не сводя глаз с его длинных пальцев,