— Ну, бери, чего ты? Бери же!

— Ты не должна бросать учебу из-за меня, девочка.

— Это не из-за тебя! Моя жизнь вообще тебя не касается!

— Правда? А мне кажется, мы уже сильно повязаны, хотя бы в том, что я был твоим первым, я трахнул тебя в пьяном угаре не по согласию, а ты, такая святая, забрала заявление. Да, Дина? Так было в твоем понимании?

— Нет… ничего не было.

— Да не придуривайся, дяди тут нет. Ты должна была сразу сказать о том, что Герман тебя шантажировал!

Отворачиваюсь, слезы стекают по щекам, быстро их вытираю. Узнал все же, видно, Мироська все ему рассказала, вот блин.

Внезапно, Гордей за руку меня берет, к себе прижимает:

— Ну чего ты плачешь опять?! Сволочь я, да? Скажи!

— Бог судить тебя будет. Не я.

— Да ладно, я знаю, о чем ты думаешь. Если бы не дядя, мне пиздец бы был, мы оба это знаем. Он так сильно меня держит, невольно вдыхаю его запах. Сердце вот-вот сломает ребра, я так не могу.

— Пусти… пожалуйста, Гордей, отпусти.

И он отпускает, сжимает руки в кулаки, а после со всей дури бьет по столу. Так сильно, что аж тарелки подскакивают, а после поворачивается ко мне.

— Ударь меня.

Кажется, мне это послышалось, но нет.

— Что?

— Ударь меня! Ну же, Дина, сделай мне так больно, как я сделал тогда тебе! Смелее!

Бьет себя в грудь, а я только воздух хватаю. Не падай, умоляю тебя, просто стой.

— Ну что ты смотришь на меня, а, белочка? Да, я такой, я такой, Дина! Ты была невинной, я тебя грубо поимел. Вот наша правда, и она некрасивая, хоть есть заявление это чертовое, хоть его нет!

Всхлипываю, слезы катятся по щекам.

— Прекрати…не надо.

— Ну что ты смотришь на меня, как на дьявола?! Ударь меня, отплати хоть так, ну же!

Хватает меня за руку, но я пугаюсь его, вскрикиваю:

— Отпусти, не трогай! Пусти!

— Гордей!

Это Ефросинья Никифоровна. Она входит на кухню, опираясь на тяжелую трость.

Гордей тут же меня отпускает, чертыхается, отходит на шаг назад. Быстро вытираю слезы, натягиваю приветливую улыбку.

— Привет, ба.

— Ты как с девушкой себя ведешь, парень? Совсем уже что ли? Деда вспомни. Он никогда себе такого не позволял. Ты не на улице вырос, сынок, где твои манеры. Добрый вечер, Диночка.

— Добрый вечер, бабушка Фрося.

— Садись с нами ужинать, детка.

— Спасибо…

— Прислуга с нами за одним столом не ест! — парирует вошедшая Эльза, и я тут же вспоминаю, что я не в гостях, и это не моя семья. Я тут прислуга, не более.

Гордей стреляет в меня глазами и опустив голову, я направляюсь на выход из кухни, но в последний момент он осторожно берет меня за талию, останавливая.

— Стой. Бабушка права. Останься. Поужинай с нами. Пожалуйста.

— Я не голодна.

— Гордей, я не позволяю!

— Заткнись, Эльза. Я сказал, Дина ужинает с нами. Я тоже здесь хозяин, если ты забыла.

Рычит на тетку, и она закатывает глаза.

Так я остаюсь на ужин и впервые за два дня нормально ем. Я такая голодная, что даже не замечаю того, как сильно недовольна Эльза.

— Жюльен отменный. Диночка, ты просто наше чудо! — хвалит меня бабушка Фрося, Гордей, как ни странно, тоже ест.

— Подай-ка мне хлеба, девочка, не дотянусь сама.

Просит бабушка и я поднимаясь, при этом случайно задеваю Гордея.

— Извини.

Он поджимает губы, а у меня рука в том месте горит.

Я бы не смогла ударить его, потому что то, что я тогда пережила, нельзя вернуть ударом, да и не изменит это ничего.

Мне просто страшно. Будущее такое хрупкое и прозрачное, точно пергамент.

Я не знаю, как долго выдержу в этом доме, и что будет потом. Завтра у тети сложная операция, как это все будет.

Когда ужин заканчивается, я все убираю и возвращаюсь к себе. В комнате до сих пор холодина и совсем нет горячей воды.

Кажется, Герман Андреевич если и собирался вызвать мастера, то полсе того, что утром произошло, у него больше нет никакого стимула хоть в чем-то помогать мне.

— Иди в мою спальню, Дина.

Гордей. Он говорит это из-за спины, сидя на диване. Я как раз ухожу к себе.

— Что?

— Ты сегодня ночуешь в моей комнате.

Я аж опешиваю. Останавливаюсь, Гордей подходит ближе и бабушки Фроси, как назло, больше рядом нет. Меня никто не защитит от него также, как и в ту ночь. Смотрю на него. Доволен собой, весьма даже. И он сейчас похож на своего дядю.

Сглатываю, шаг назад, но поздно. Неужели Гордей решил как и Герман Андреевич, что я теперь просто их игрушка? Да, кажется так.

— Нет, пожалуйста.

— Да. Я так решил, и это не обсуждается.

— Я не пойду к тебе в комнату. Ни за что.

— Пойдешь.

Он снова хочет попользовать мое тело, проноситься в голове. Так, как и тогда, ведь это его дом, ему все позволено. А я… я просто игрушка сломанная, общая, просто ручной зверек. И если дяде можно, то и ему тоже. Так он думает? Именно так.

Глава 24

Да, я малость протупил, я просто не понял. Ни ее мотива, ни того, почему Дина устроилась на работу ко мне в дом. Дядя, конечно же, такие дела проворачивает, ему ничего не стоило прижать девушку, припугнуть ее и все. Птичка в клетке.

Заявление она забрала и вот, вроде, мне реально можно выдохнуть, мне ничего не будет, вот только мне паршиво от этого. Нет, я не сердобольный, но то, что Мирослава мне в универе выложила, немного сдвинуло меня из колеи.

У нее, оказывается, никого нет. У Дины нет родителей. И она жила в кредитах с одной только теткой. Вот почему Чуча носила такие дешевые шмотки. У нее тупо не было денег. И сегодня тоже. Я видел, как она устала, а Эльза все не унималась, строила из себя госпожу.

Как же это было мерзко, хотя я и сам таким был вчера. А сегодня что… прощение просить? Не буду, захотел просто, чтобы она ударила меня. Сильно, наотмашь, даже за руки ее схватил.