— Я тебя убью, если хоть пальцем тронешь ее! Ты понял, понял, мать твою?!

Рычу, крыша кипит, вот-вот взорвется.

— Да понял, понял! Отвали. Валерьянки попей, тебе полезно.

Максим отходит от меня, поправляет разорванную куртку.

— Ха, и это я еще “ку-ку”? На себя посмотри! Ты и так на нее запал еще до всего этого! Себе хоть признайся, а не виноватых по углам ищи. Ты втюхался в эту девочку по самые помидоры! Можешь не благодарить.

Усмехнулся этот уебок, сжал сигарету между зубами и ушел, а я долго еще стоял на улице и прокручивал слова Макса в голове.

Как бы не хотелось мне этого признавать, но Макс был прав. Я ее еще до того вечера заметил. Нет, Дина мне тогда не нравилась, но почему-то все время я на нее натыкался в универе. И думал о ней. Часто.

*** Я жду этого мастера по горячей воде все утро, но никто не приходит. Попросить снова об этом Германа Андреевича не решаюсь, Гордей уехал, а Эльза слишком занята чтобы заниматься этими вопросами.

Так я постепенно обосновываюсь в комнате Гордея, благо, вещей у меня мало.Теть Люба. Сегодня ее операция, и я места себе найти не могу. Уже успела порезать палец и разбить стакан. Эльза добавила в список того, за что они будут снимать мою зарплату.

— Иди отдохни, как белка в колесе весь день, а задания у Эльки все никак не кончаются.

Выручает бабушка Фрося, она единственная, кто тут поднимает мне настроение, хоть я вижу, что ей самой уже тяжело.

— Спасибо.

— Чего дерганная сегодня такая?

— У тети операция. Сосуд будут менять.

— Ясно. А чего ж ты не в больнице?

— Эльза сказала, что нельзя покидать рабочее место.

— Ты слушай ее поменьше, тоже мне, госпожа-барыня нашлась.

Бабушка деланно закатывает глаза и уходит к себе.

Под конец дня я уже едва стою на ногах. На ужин Гордей не приехал, я перемыла посуду и слышу, как открылась дверь кухни.

— С ней все в порядке. Пришла в себя. Перевели в реанимацию снова.

Оборачиваюсь, не понимаю, о чем о нем.

— Что?

— Твоя тетя. Операция прошла хорошо. Врач сказал, что через неделю бегать уже будет.

— Ты что, ты был в больнице?

Гордей стоит, коротко кивает.

— Зачем ты туда ездил?

— Вместо тебя. Она уже в сознании. Сиделку нанял, будет помогать. Медикаменты купил, все есть теперь.

— Я… я отплачу тебе за сиделку. Из зарплаты. И за медикаменты.

Неловко, стыдно, больною. Гордей подходит ближе и нежно берет мои ладони в свои.

— Дина, посмотри на меня. Не надо тебе ни за что мне платить. Все уже уплачено, и ты мне ничего не должна. Поняла?

— Да. Спасибо.

На этот Гордей ничего не отвечает. Идет к холодильнику, распахивает дверцу.

— Я ужин готовила. Будешь?

— Буду.

Он садится за стол, я по-быстрому накрываю ему.

— Сядь со мной. Наверняка, не ела.

Мы ужинаем вместе практически в полной тишине. Иногда я поглядываю на Гордея, он выглядит голодным и уплетает мой куриный суп за обе щеки.

— У кого так готовить научилась?

— У теть Любы.

— А предки твои где?

— Отца я не знала. Мама умерла. А твои?

— Тоже погибли. Давно.

Это то немногое, в чем мы похожи.

— Чай будешь? С тортом.

— Буду.

Ставлю на стол торт, старательно пекла его сегодня, так хотела отвлечься от мыслей о теть Любе. Получился муравейник, мой любимый.

— Что это?

— Муравейник. Попробуй. Если конечно, ты такое ешь. Попробуй. Извини…

Сама не замечаю, как отковыриваю кусочек торта и подаю Гордею. Слишком поздно понимаю, что это некультурно, но Гордей ест прямо с моей руки, смотря при этом прямо мне в глаза.

Он берет это кусочек торта и касается губами моих пальцев, облизывает губы, точно довольный кот.

— Ммм, вкуснятина.

— Не смотрите на меня. Я воды попить!

Бабушка Фрося. Она видит эту сцену, я дико просто смущаюсь, отворачиваюсь, а она почему-то усмехается.

— Все-все, ушла!

Вышла и хлопнула дверью.

— Вкусно. Еще дашь?

Басит Гордей, я хочу было взять тарелку, но он ловит меня за талию, прижимает к себе. Медленно, осторожно, точно я сделана из хрусталя.

— Я на тарелку.

— С твоих рук есть хочу. Дай еще.

Его слова опьяняют, я отламываю еще кусочек торта, кладу ему на язык. Он жует, довольный, его ресницы трепещут.

— Нравится?

— Да, но все равно чего-то не хватает.

— Чего именно?

Я в его руках, пойманная птичка. Гордей крепко хватает меня за талию, а после наклоняется и целует меня в губы.

Осторожно, медленно, очень нежно.

Его губы умелые, чуткие и мне совсем не больно.

— Ты хорошая, Дина. Жаль, что я не понял этого сразу.

Шепчет, целует меня снова в губы. Я отвечаю. Немело, осторожно, чувствуя какое- то тепло внизу живота.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что это неправильно.

— У тебя самые сладкие губы из всех, которые я пробовал.

— Много пробовал?

— Достаточно. Твоему будущему мужу очень повезет.

Поднимаю голову, и так больно в этот момент становится. Он просто со мной играет.

— У меня не будет никакого мужа.

Все, шлейф близости рассыпался. Я прекращаю поцелуй первая.

Возможно, та ночь тоже для Гордея была одной “из”, тогда как это сломало всю мою жизнь.

— Почему это не будет?

— Потому, что я порченная уже.

— Ничего ты не порченная. Сейчас никто замуж девственницей не выходит.

— А я хотела выйти замуж девственницей!

— Если бы и правда хотела, не приперлась бы на ту вечеринку полуголой!

— Хочешь сказать, что это я виновата, да?

— Я ничего не хочу сказать!

Еще больнее, отворачиваюсь, Гордей со всей дури бьет кулаком по столу. Не прошло, не простила, не зажило. Все еще больно, невыносимо просто.

— Иди к своей невесте, а не ко мне не подходи больше.

— Ну и пойду! К черту!

Глава 27

Эту ночь я не провожу в комнате Гордея. Я возвращаюсь в свою холодную конуру. Пусть там нет отопления и горячей воды, мне все равно. Лучше так, чем чувствовать себя ему хоть в чем-то обязанной.

Почему он меня поцеловал, почему я ему