Ящик пуст. Я понимаю это, когда Мюррей вскидывает руку, тоже обтянутую в перчатку, которую до этого методично прятал за спиной. А ведь и не обратила внимания…

Свободной хватает меня за запястье с моей сферой, пытаясь прижать ее к золотистому артефакту Аполлона, добытого под Афинами.

Но я не успеваю разглядеть вторую сферу. Отпрыгнуть, брыкнуться, ударить. Откинуть подальше свою, сферу Артемиды.

Как раздаются выстрелы.

***

Я лечу куда-то под постамент, а то и вовсе за статую. В ушах – грохот перестрелки, на шее – смыкается рука Мюррея, пытаясь удушить. Он сам рухнул на меня в момент появления Блейка и его команды: краем глаза я успела заметить шевелюру Ричи до того, как воздух разрезали пули.

Хаос и шум долбят по перепонкам. Ловлю губами пыль, всё так же не выпуская из собственной ладони тёмную сферу Артемиды: прижимаю ее к боку, надеясь, что та не соприкоснется с каким-нибудь случайно оголившимся участком кожи.

Только вот… Это не будет иметь значения, ведь в затуманенном из-за кислородного голодания разуме возникает понимание: Мюррей не собирается отбирать мою сферу. Он собирается соединить с ней свою, при этом прикончив меня.

Одним небесам известно, чего мне стоит собрать силы для дачи отпора. Дрыгаю ногами, вскидывая колени, и извиваюсь на песке возле статуи… Но без толку: хоть и не молодой Мюррей, каким бы обычным по комплекции не казался, всё же – мужчина, а значит, априори сильнее.

Пот стекает по лбу, заливая глаза. Свободной рукой пытаюсь расцарапать руку негодяя, пытающуюся всё так же то ли сломать, то ли сдавить мою шею.

Понятия не имею, в чью пользу бой за нашими спинами: не вижу над собой и рядом никого, кроме обезумевшего Мюррея с искажённой гримасой, в обрамлении заднего фона из аляпистых лепнин потолка и верхушек колонн.

– Не сопротивляйся, Рейчел, – брызгая слюной, цедит этот мерзавец, пытаясь вложить к сфере Артемиды золотистую, с таким же ярким свечением внутри, Аполлона. – Всё кончено.

– Н-нет, – хриплю я, выгибая позвоночник, но чувствую, как постепенно начинаю терять сознание.

Картинки бликуют и плывут. Разум становится похож на обесточенную неоновую вывеску.

– Через полминуты наступит затмение. Знаменующее пик текущего сароса. И я… завладею всем.

Одновременно с его пафосной речью я слышу рык в отдалении. Различаю в нём своё имя и голос Блейка. Но, кажется, слишком поздно…

Мюррей дотягивается своей сферой до моей, и…

Звуки пропадают. Я стремительно ныряю в черноту, пытаясь ногтями скрести по несуществующим стенам вокруг себя. Кричу, но ни единой ноты не вылетает из раскрытого рта. Не осознаю, что это – конец.

А после…

Оказываюсь на краю леса. Тёмного, древнего, пропитанного чем-то божественным. Опушка, озаренная лишь звёздами и тонким серпом луны, манит к себе.

И я… Словно смотрю на себя саму со стороны. Вот я делаю шаг. Хрустит чёрная трава, ветер колышет благоухающие кусты. Вдали шумит море, порывы доносят соль до моего обоняния.

И тут, моя безвольная эфемерная фигура, сделав ещё пару шагов, встречает ту, кто последние часы одолевала своим потусторонним голосом. Та «я», что словно вылетев из тела наблюдает за этой встречей, пытается вскричать. Но ничего не происходит. Мне остаётся лишь смотреть как из кокона, за тем, как вторая «я» подхожу к богине.

К Артемиде.

Это она. Её голос звучал внутри всё то время, что я шла к сфере. Я понимаю это сразу же, как слышу:

– Здравствуй, дитя.

Она грациозной походкой лани медленно выходит из тени деревьев. Великолепная, стройная фигура. Струящиеся длинные тёмные волосы. Обсидиановая, как ночь, тога обхватывает её тело, открывая линии груди и бёдер. За плечами – серебристый лук, на запястьях и лодыжках – браслеты. Эфемерный образ «меня» вскидывает голову, и та часть, что наблюдает за всем этим, теперь в страхе сдерживает восклицание: и вновь ни звука.

В мире Артемиды шепчут только звезды.

На её лице, не имеющем чёткости мимики и черт, застывает некое, угадываемое грозное выражение. Глаза не имеют ни белков, ни радужки: в них словно разлита ртуть. Линии носа, челюсти, бровей истерты, но во всём угадывается красота: мрака и луны, притягательная и первозданная.

– Не бойся, – шепчет то, что могло бы быть губами, но, скорее, выглядит колышущейся тенью. – Ты сделала всё верно.

Стоящая «я» перед ней не может вымолвить ни слова. Да и наблюдающая, будто вылетевшая из моего хрупкого тела душа, тоже не сможет ничего сказать. Поэтому остаётся лишь вслушиваться и с благоговением созерцать саму богиню охоты и Луны: если это последнее, что я услышу и увижу перед тьмой и холодом смерти, – да будет так.

– Ты рано собралась в царство Аида, – словно услышав мои мысли, произносит Артемида, и в ее множащемся в пространстве эхом голосе слышится лукавство и забавление. Тени и очертания мимики всё так же нестабильны, но глаза, расплавленное серебро глаз, сосредоточены на «мне» стоящей. – Сначала завершим начатое…

Артемида делает шаг, и наклоняется к моему уху: в любой другой ситуации я бы давно содрогнулась и отшатнулась, испугавшись жуткую и прекрасную одновременно сущность. Но теперь я не могу ничего: просто наблюдаю то ли из параллельной вселенной, то ли за сном, то ли за галлюцинацией…

– В твоих руках наши символы не дадут ничего… – снова слышу усмешку и уже соблазнение, как если бы я была ее любовницей. – Лишь сердце, полное корысти, способно уничтожить этот мир, это время и это пространство, соединив Луну и Солнце.

Дыхание останавливается. Хотя, я наверняка уже давно не дышу.

– Твоё сердце полно любви, дитя. Сохрани её, как пыталась сохранить и я.

Артемида напоследок касается темной ладонью, сотканной из ночи и созвездий, моих волос в оберегающе-ласкательном жесте, и…

Я слышу грохот. Чувствую боль, будто мне дробят кости. И истошно воплю, ощущая очередное падение.

Распахнув глаза, с таким хрипом втягиваю воздух и с такой судорогой дергаюсь, что даже Мюррей отшатывается от меня. Но его замешательство длится недолго. Он со всей силы ударяет своей сферой по моей, и уже не имеют значения ни мой дурман, ни многодневная борьба против него, ни перестрелка.

Ладони прокалывают сотни кинжалов, не позволяющих выпустить соединившиеся сферы.

Они спаиваются друг с другом, как два раскалённых металла, образуя единый шар.

Его сияние грозится выжечь сетчатку. И на мгновение, когда время останавливается и будто оборачивается вспять, я чувствую проходящую по залу волну колоссальной силы, которая возвращается обратно в мою ладонь, снося ветром всё на своём пути.

Затем наступает… тишина.