class="p1">– М-м-м, – замычала она, указывая рукой на разорванный живот Насти.

Гирш обхватил ее за талию и потащил в квартиру. Дверь открыли не сразу, пришлось крепко постучать. Увидев Дашу, Макарий Ефимович остолбенел:

– Доченька, что с тобой, что случилось?

– Заберите меня из хлева! – вскричала Даша, бросаясь к отцу. – Зачем вы заперли меня вместе со свиньями? Они смердят, они постоянно гадят. Я не могу больше выносить этот запах!

Где-то неподалеку грохнул пушечный выстрел. За ним еще один.

– Заходи, заходи скорее! – закричал Гиршу Макарий Ефимович.

Гирш переступил порог и плотно затворил за собой дверь.

Глава пятая

Вдоль по Питерской

Баррикады на Тверской подавили. Защитники бесследно рассеялись, полиция забрала тела убитых, пригнала на следующий день арестантов. Те собрали обломки, почистили улицу от заляпанного кровью снега. Стекольщики застеклили окна, по указанию участкового маляры по сырому закрасили пятна копоти на стенах домов, и к вечеру второго дня Тверская обрела свой прежний вид.

– Голимая жулябия, – недовольно бурчал Коська. – Летом все равно придется штукатурить и перекрашивать.

Гирш не отвечал. Его мысли занимала Даша. Судя по всему, полицейская задница лишила ее рассудка. Даша не выходила из комнаты, лицо прикрывала маской, сделанной из надушенного платка. Гирш пару раз после обеда под разными предлогами порывался заглянуть к ней, чтобы поговорить или хотя бы увидеть Дашу без маски, но отец каждый раз махал на него руками – не время.

Жить надо, и на место Насти взяли другую стряпуху: немолодую, дебелую бабу со двора. Она поселилась в Настиной комнате и беззастенчиво душилась «Царским вереском». Во время обеда Гирш унюхал и вздрогнул: память услужливо нарисовала перед мысленным взором картины любовных утех, сопровождавшихся этим ароматом.

Еще дней десять с разных сторон доносились гулкие разрывы артиллерийских снарядов, слитный грохот ружейных залпов, частокол пулеметных очередей. Коська приносил слухи один другого страшнее.

– У военных приказ генерал-квартирмейстера: косить всех, кто противится, – рассказывал он, широко раскрывая глаза. – Никаких арестов, сразу к стенке или шашками насмерть.

– А есть те, кто противится? – спрашивал Гирш.

– Есть, да еще как! За фабрику Шмидта на Пресне, почитай, третий день бьются. Вся Пресня баррикадами перегорожена, войскам туда хода нет. Убитых сотни, одних лошадей казачьих штук тридцать положили.

– Махнем на подмогу? – предложил Гирш.

– Нишкни, дурень! – замахал руками Коська. – На Пресню сейчас запрет, улицы вокруг перекрыты, жандармы палят без продыху. Нос сунул, пулю схлопотал. Мы с тобой свое сделали. Давай лучше лавкой займемся, пока Макарий Ефимович не разбазланился.

Вместе с Коськой стали наводить порядок в лавке. Говорили без умолку: события последних дней плохо укладывались в голове, их требовалось перетереть. К великому удивлению Гирша Коська отнесся к разгрому баррикады почти равнодушно.

– Разбили и разбили, – пояснил он. – Сегодня не вышло, завтра получится.

– Да разве так можно?! – возмутился Гирш. – Наши товарищи погибли! Да что товарищи, посмотри, что сделали с Настей и Дашей! Разве можно такое безропотно снести?

– Вот не знал, что караимы такие заполошные, – хмыкнул Коська. – Ну, видать, все восточные нации такие. А у нас, русских, дыхание ровное, плечи крепкие, не такое сносили. И даст Бог – снесем.

Он окинул Гирша ироническим взглядом и хихикнул.

– Двух баб твоих положили, это верно. Не дрейфь, новых надыбаешь! Парень ты видный, знаешь, как картуз носить.

– Тьфу на тебя! – в сердцах плюнул Гирш и перестал приставать к Коське с разговорами.

Под вечер он отправился в дом Малюшина. Несколько мгновений помедлил перед темно-коричневой дверью с медной табличкой «Квартира 3», а затем осторожно постучал.

За дверью было тихо. Гирш прислушался. Он хорошо помнил узкую лестницу, ведущую на второй этаж, и немилосердный скрип ступеней. Прошла минута, другая, третья. Тишина. Гирш постучал снова. Результат тот же. Он уже повернулся, чтобы уйти, как дверь бесшумно отворилась.

На пороге стояла Глафира Петровна в хорошо знакомом Гиршу сером шерстяном платье и белом накрахмаленном переднике.

– Не ходи сюда больше, – одними губами произнесла она. – Забудь дорогу, забудь адрес. Беги, беги.

За ее спиной тяжело заскрипели ступени. В то же мгновение Гирш пустился наутек. Он бежал почти до самой Тверской, то и дело оглядываясь, ожидая услышать заливистую трель полицейских свистков.

На Тверской его ожидали дурные новости. Забрали Дашу. Арестовали как пособницу террористов. Прасковья Потаповна, белая, как снег на баррикаде, грузно развалилась в кресле, не в силах встать на ноги.

– Что же это, Макарушка, – повторяла она. – Как же это, почему?

– Ошибка, – отвечал Макарий Ефимович. – Или ложный донос. Полиция разберется.

– У Дашеньки нежный желудок, она не сможет есть тюремную баланду, – лепетала Прасковья Потаповна.

– Собери передачу, я завтра с утра отнесу, – отвечал Макарий Ефимович, расстегивая дрожащими руками ворот ставшей тесной рубахи.

Гирш вызвался пойти вместе с ним. Дашу увезли в «Матросскую тишину» – исправительную тюрьму, в которой содержали арестованных защитников баррикад. Передачу приняли, но сообщить хоть какие-то сведения отказались.

Макарий Ефимович отправился к околоточному. Гирш в участок заходить не стал, поджидал хозяина на улице. Тот вышел спустя десять минут, пунцовый, с выкаченными глазами.

– Быть этого не может, – выдохнул он, увидев Гирша. – Просто не может быть. Оклеветали Дашеньку, оболгали.

Он отер рукавом пот со лба и строго приказал Гиршу:

– А ты молчи. Ни слова Прасковье Потаповне. Вообще никому ни слова.

– Да я же ничего не знаю, – ответил Гирш. – О чем молчать?

– Обо всем молчи, – отрезал Макарий Ефимович. – Держи рот на замке.

Передачи носили каждый день. Ждали весточки от Даши, но ждали напрасно.

Спустя неделю Макария Ефимовича неожиданно попросили зайти внутрь. Когда он вернулся, Гирш едва узнал хозяина.

Лицо его было страшно. За четверть часа пожилой, но еще крепкий мужчина превратился в старика.

– Они, они, они… – трясущимися губами еле выговорил Макарий Ефимович, – велели тело забрать. Иначе похоронят на тюремном кладбище.

– О Боже, что случилось! – закричал Гирш, чувствуя, как рвется его душа.

– Умерла при невыясненных обстоятельствах. – Макарий Ефимович прислонился спиной к стене и беззвучно заплакал. Слезы катились по искаженному гримасой боли лицу.

– Как такое может быть?! – спустя несколько минут сипло прошипел Гирш.

– Для выяснения требуется вскрытие, – хриплым голосом ответил Макарий Ефимович. – Если семья согласна. Но семья не согласна. Какая уже разница… Нет больше Дашеньки, и жизни моей тоже нет.

На похоронах, перед тем как опустить гроб в могилу, с него сняли крышку – попрощаться. Ветер теребил прядку Дашиных ореховых волос, отец все поправлял ее, приглаживал, а ветер снова непокорно сдувал с места.

Вернувшись с кладбища, Прасковья Потаповна слегла и больше не поднималась. Она плавала в тумане полузабытья,