Он оторвался от книги – взглянул на меня, слегка склонив голову набок.

– Моё настоящее имя проклято, – ответил он, – Мальми-пари сказала, что она знала человека, которого звали Заратуштра, и этот человек был хорошим. Она дала мне это имя, чтобы в моей жизни всё было складно.

– Твоё имя – твой главный секрет, – я повернулась на спину и вытянула руки наверх, рассматривая сквозь растопыренные пальцы ветви миндального дерева, – но послушай: а что означает твоё настоящее имя?

Заратуштра отложил книгу в сторону и улёгся рядом со мной, повторяя мою позу.

– Обещай мне, что никому не скажешь.

Я промычала ему в ответ утвердительное «угу». Он чуть повертел руками, разглядывая их, а потом произнёс будто бы на одном дыхании:

– Моё имя означает – говорящий от имени солнца.

И я, конечно же, позабыла его имя, едва расслышав, потому что спрятала его в самый дальний уголок своей необъятной памяти и закрыла на семь замков. Потому что я не хотела воспроизводить его имя в своей голове, как воспроизводятся песни в проигрывателях или как вспоминаются всякие события, даже если они не имеют никакого совсем значения. Я не хотела делиться его именем ни с кем в мире. Я хотела запомнить его имя и оставить себе на память, сохранить и сберечь, как редчайшее из сокровищ, – и его имя осталось так глубоко во мне, что, только вырвав собственное сердце и разорвав его на куски, я могла бы вытащить это имя, которое питало – отныне и впредь – моё тело свежей кровью.

Я продолжала называть его Заратуштрой, но в моём сердце теплом отдавалось само осознание, что мне известно его настоящее имя. Но в конечном итоге оно было всего лишь именем – а он, так или иначе, всегда оставался самим собой.

В тот день мы больше не притрагивались к книге. Мы лежали вдвоём на траве и говорили друг с другом о всякой ерунде – спросите меня сейчас о чём, и я не сумею вспомнить наверняка: разговоры отчётливо слышны мне, но я даже не пытаюсь их разобрать. Но вот что я запомнила лучше всего: я перебирала пальцами бусины своего браслета, и когда Заратуштра говорил, а я слушала его голос, я понимала, что в этом и был истинный секрет его магии – в том, чтó он говорил и как он звучал, в том, как на его раскрытые ладони садились бабочки и в том, как он смотрел на меня, когда я начинала сама ему что-то рассказывать.

Мне было одиннадцать лет, когда я поняла, что во мне пробудилось неведомое мне до этой поры чувство, – я не знала, как его назвать, и не знала, что оно значило, но сейчас я с уверенностью могу сказать вам: да. Это было то, о чём вы, скорее всего, подумали.

Мне было одиннадцать лет, когда я поняла, что влюбилась.

* * *

– Не ходи после дождя к морю, – заплетая мне волосы, полушёпотом сказала тётя Лилия, – там лисицы играют свадьбу.

За окном сияло солнце. Воздух искрился и переливался множеством крошечных радуг, касаясь стекла; я щурилась, кожей чувствовала тепло мягкого, но чрезмерно напористого дневного света. Мне казалось, я что-то слышала о таких лисицах, но никак не могла вспомнить, где именно.

– В море? – я улыбнулась. – Что же это за лисицы такие?

– Это народ Тульки, – лениво протянула вошедшая в комнату тётя Роза, – некие волшебные лисицы Тульки. Местные суеверия.

Тётя Лилия вплела мне в волосы белый цветок – один из тех, что покоился в маленькой корзинке. Взглянув на себя в зеркало, я увидела своё лицо, удивительно красивое в этом цветочном обрамлении. Мои глаза будто мерцали в свете нежного солнца: правый – как капля мёда, тягуче стекающая с деревянной ложки; левый – как капля воды, резвая и быстрая, бегущая по гладкой поверхности льда.

– А их повелительница – прекрасная Тульки-хонум[21] – владычица нашего моря, – продолжала меж тем тётя Лилия.

– Вот глупости, – воскликнула я, размахивая руками, – чтобы лисицы – и в море жили?

– Глупости-то они глупости, – улыбнулась мне тётя Лилия, – но правду говорят: увидишь лисицу – и с тобой произойдёт нечто необыкновенное.

– Расскажите мне хоть что-нибудь про этих лисиц! – взмолилась я.

Тётя Роза скептически хмыкнула – она никак не могла дождаться, когда мне надоест слушать сказки и станет интересно читать серьёзные, по её мнению, произведения. Тётя Лилия обычно в ответ на такие выпады отвечала, что в сказках ничего плохого нет – да и для ребёнка двенадцати лет они могут оказаться полезнее каких-нибудь «Братьев Карамазовых», которых тётя Роза усиленно пропихивала мне последние несколько месяцев.

– Слушай, – игнорируя ворчание тёти Розы, начала тётя Лилия, – в этих краях люди верят, что человек един с природой. Не так, как у других народов – по-особенному.

Я запрокинула голову и посмотрела на тётю Лилию. Её ясные голубые глаза оказались прямо надо мной. Я поймала её улыбку и спрятала, как сейчас помню, в самый укромный уголок своего сердца; от неё веяло прохладой и мягкостью ласковых весенних сумерек, и я так любила это ощущение, что ни за что не собиралась с ним расставаться.

Тётя Лилия, кажется, уловила в моём взгляде что-то такое, что отличает коллекционеров и искателей от обычных людей. Я ловила моменты своего детства и складывала их с предельной аккуратностью в кармашки души; уверена, она поняла меня тогда лучше некуда – и потому с особой поэтичностью, складно, как и умела, начала свой рассказ:

– Мы живём рядом с морем, у самой его кромки. Кто-то говорит, что это край мира; старики говорят – это его начало. Как бы то ни было, точно ответить уже никто не сможет – море обросло легендами, как дно обрастает водорослями. Одна из этих легенд гласит, что все мы когда-то пришли из моря.

– А повелевают морем лисицы? – догадалась я.

Тётя Лилия кивнула.

– Не простые, – поправила она меня затем, – а волшебные. Это целый народ, их называют Тульки. Местные верят, что они принесли на эти земли мир и благодать – море насытило рыбой людей и спасло их от голода, а вода, орошая мёртвые посевы, спасла землю от засухи.

– Нестыковка на нестыковке, – вклинилась тётя Роза, – откуда, ну подумай на милость, взяться в море лисицам? Бред, нарочно не придумаешь!

Тётя Лилия строго посмотрела на тётю Розу – та примирительно подняла вверх ладони, мол, всё-всё, не вмешиваюсь, и скрылась за дверью, продолжая причитать себе под нос.

– Ну и ворчунья же твоя