с ним бегали в воде и играли в мореплавателей, – я не знала тогда, что это будет одной из наших последних игр, потому что совсем скоро нам предстояло повзрослеть.

* * *

Мне было четырнадцать лет, когда в мою голову закрался этот коварный вопрос.

В тот день мы втроём сидели в зале. Тётя Лилия играла в карты с тётей Розой и проигрывала ей вот уже третий раз подряд. Я же, в свою очередь, рисовала в своём любимом альбоме и отдыхала от уроков. Мало-мальски порядочной школы (да хотя бы ещё одной, помимо той единственной, где у меня не срослось ни с учениками, ни с преподавателями) в наших краях не водилось, поэтому уроками я занималась со своими тётушками, которые лелеяли надежды отправить меня, как только я подрасту, учиться в большой город и покорять вершины, которые они сами покорить не успели.

На сегодня с уроками было покончено, поэтому я спокойно посвящала себя интересному занятию. И, как это бывает обычно во время таких вот интересных занятий, в мою голову забрёл не менее интересный вопрос, над которым я почему-то никогда ещё не задумывалась. Вопрос этот показался мне настолько важным и очевидным, что я почувствовала досаду оттого, что ни разу не задавалась им раньше, и в итоге никак не могла выкинуть его из головы. Задать я его, кстати, боялась – вы ведь наверняка знаете это странное чувство, когда тебя гложет нестерпимое любопытство, но ты вместе с тем стыдишься собственного интереса и пытаешься заставить его исчезнуть. Именно это я и чувствовала, украдкой поглядывая на своих тётушек и думая о том, что мне делать с навязчивым вопросом. Я смотрела периодически на них, играющих в карты, думая: как бы мне лучше к ним подступиться?

Тётя Лилия, жилистая и очень высокая, на фоне крепкой, низкорослой тёти Розы выглядела слишком уж тонкой. Они вдвоём вообще напоминали мне какую-то забавную карикатуру: мне всегда было сложно поверить, как два настолько непохожих человека могут быть родными сёстрами. У них были разные волосы, разные тела и совершенно разные характеры – о чём говорить, у них даже глаза были разного цвета!

Глаза – удивительнейший, поистине необыкновенный элемент человеческого тела. Глаза есть не что иное, как отражение души, – и с этим простым утверждением я согласна по всем параметрам. У тёти Лилии глаза были светло-голубые, и от них веяло прохладой и вместе с тем – жёстким холодным ветром; она говорила, что глаза ей достались от матери. У тёти Розы глаза были карими, цвета шоколада – они лучились добром и простотой, но были крепкими, как тёмный пиратский ром.

Когда я задумывалась, как сейчас, об их глазах, мне казалось, что у меня и вовсе никогда не было никаких родителей, поэтому я о них ничего толком и не знала.

Тайна моего рождения вмиг становилась очевидной и простой: наверняка в один особенно скучный вечер четырнадцать с небольшим лет назад тётя Лилия и тётя Роза решили однажды объединить свои таланты и смастерить себе эдакое чудовище Франкенштейна. Тётя Лилия слепила из глины куклу и сшила для неё пелёнки, тётя Роза смастерила из подручных средств чудо-машину; они обе вложили в меня по кусочку своего сердца, и каждая нарисовала мне по глазу – правый, карего цвета, прямо как у тёти Розы, и левый, голубой, точь-в-точь как у тёти Лилии. Они прочитали какое-нибудь алхимическое заклинание, опустили рубильник – и – вуаля! – на свет оживилась я.

Как-то – год назад или около того – я спросила у них об этом, поделившись своей теорией, и они обе засмеялись надо мной – громко-громко. Тётя Роза дала мне учебник по биологии, открытый на странице с главой про гетерохромию; тётя Лилия сказала – в шутку: «В нашем доме растёт не в меру творческий ребёнок».

Я смотрела на них, вновь и вновь прокручивая в голове теорию своего появления на свет. Тётя Лилия, оторвавшись от веера своих карт, пригубила красное вино и довольно кивнула, безмолвно его одобряя; тётя Роза залпом осушила бокал и, стерев рукой со рта красные капли – эту привычку я впоследствии от неё подхватила, – посмотрела на меня в упор.

– Ты что-то хочешь у нас спросить, – она по-доброму мне улыбнулась, и я поняла, что попалась: уже больше пяти минут, наверное, сидела, не замечая, что даже для приличия не держу в руках карандаш и не делаю вид, что рисую.

Тётя Роза, особо не раздумывая, бросила какую-то карту – по всей видимости, не очень удачно, ведь уже в следующую секунду ликующая тётя Лилия положила козырь и одним своим ходом перекрыла все предыдущие старания тёти Розы.

Тётя Роза чертыхнулась и тут же прикрыла рот ладонью, поймав на себе укоризненный взгляд тёти Лилии. Именно в этот момент, решив, что внимание обеих моих тётушек достаточно отвлечено друг на друга, я решилась всё-таки спросить – и выдала на одном дыхании:

– Тётушки! А почему вы ни разу не водили меня на могилу моего папы?

В этот момент показалось, что в комнате повисла такая материальная и физически ощущаемая тишина, и я подумала: ох, лучше бы я всё-таки промолчала.

Но в моём вопросе на самом-то деле не было совсем ничегошеньки предосудительного; в конце концов, я ясно осознавала, что имею право знать, где находится могила моего отца, но отчего-то боялась этого вопроса и реакции, которую он вызовет у моих тётушек.

Я успокаивала себя тем, что спросила их о своём отце, а не о своей матери; о ней мне было известно лишь то, что она родила меня и оставила моему отцу, исчезнув в неизвестном направлении. Поэтому я и не пыталась узнать, жива ли она была и что вообще случилось с ней после того, как она исчезла, – но вот мой отец, который, по словам тётушек, любил меня до самой своей смерти, не мог меня не интересовать.

Но мои тётки обычно всегда увиливали от вопросов о его жизни; сколько бы я ни пыталась спрашивать их – они всегда ухитрялись оставить меня без ответа, наговорив мне при этом столько, что я просто не могла потом упрекать их в том, что они молчали.

Когда тётя Роза заговорила, мне показалось, что из-за волнения моё сердце вот-вот выскочит из груди.

– Послушай, – сказала она, и мне показалось – на долю секунды, – что её голос дрогнул, – твой отец похоронен на нашем кладбище – разве тебе этого мало?

– Но почему мы ни разу не ходили