и, просыпаясь поздним вечером, шла готовить себе самый что ни на есть утренний завтрак. Ранним утром, когда никого не было у моря, я гуляла по набережной, ступая босыми ногами по мягкому рыхлому песку; в одной руке я несла свои плетёные босоножки, в другой – большую соломенную шляпу, которую надевала тотчас же, как рассветное солнце целиком выплывало из-за линии горизонта.

Днями напролёт я только и делала, что ела фрукты из собственного сада; он был такой заросший и неухоженный, что мне невольно начинало казаться, будто это не сад вовсе, а самые настоящие тропические джунгли с дикими ядовитыми плодами. Срывая урюки с деревьев и разламывая пополам, я ела их прямо в саду. Ела черешню, ухватив очередную гладкую скользкую косточку большим и указательным пальцами, стреляла ею, словно какой-то пулей, – но вместо того, чтобы отнимать жизнь, эта пуля должна была даровать её, оседая в земле и прорастая в ней живым существом. Иногда сидела в тени низкого старого инжира, ожидая, когда он созреет, и хоть я прекрасно знала, что он созреет лишь в августе – что означало: я не успею – всё равно надеялась, что мне повезёт. В конце концов, деревья очень любили меня – по крайней мере, мне так всегда казалось.

Порой я, набив живот до отвала свежими фруктами и запивая всё это чудесным чаем с листьями мяты, принималась читать и читала столько, сколько считала нужным: я читала одну книгу за другой, иногда приступала к новой, не заканчивая предыдущую; я читала книги задом наперёд – начиная с последней страницы и перепрыгивая на первую, – я читала взахлёб целыми сутками, а в некоторые дни не притрагивалась к книгам вообще.

В моей комнате, на маленькой хонтахте[22], где я хранила все свои немногочисленные парфюмерные принадлежности и украшения, раньше лежал отцовский варган[23], а в самом углу комнаты на стене висел до поры старый отцовский дутар[24] с его инициалами на задней стороне. Я пыталась научиться играть и на том, и на другом, но как ни старалась – мне ничего не удалось. Часто думала: вот бы здорово было услышать, как играет на инструментах мой отец. От таких мыслей мне по обыкновению становилось невыносимо грустно – поэтому в итоге я сняла дутар и запрятала его глубоко в шкаф, а варган со временем перекочевал в одну из кухонных тумб.

Иной раз ко мне заглядывали мои тётки. Они врывались в мой дом неминуемым катаклизмом – ураганом, цунами, словом, называйте, как вам захочется: не ошибётесь.

В последний их визит ко мне я как раз наливала себе мартини, когда они вломились в мой дом, – два совершенно неуправляемых сумасшествия.

– Час от полудня, дорогуша! – воскликнула тётя Роза. – Кто пьёт мартини в такое время? Уже пора перейти на виски!

Это было в её манере – и я почти улыбнулась, но тоска сковала меня прежде, чем дрогнула хоть одна мышца на моём лице. Память всё ещё была очень сильна; я отказывалась забывать свои обиды и не собиралась уступать своим принципам.

По обыкновению я не разговаривала с тётками – с того дня, как я покинула их дом и перетаскала все свои вещи в старое пристанище своего отца, я не сказала им ни слова. Мне казалось, что всё было окутано ложью – даже старый дом у моря, о котором тётки говорили, что там давно никто не живёт, оказался на самом деле не просто домом, а домом моего отца. Мне не хотелось разговаривать с тётушками во многом потому, что я боялась вновь оказаться обманутой. А ещё покоя не давало воспоминание, выгравированное в моей памяти, – воспоминание о шестнадцатом дне рождения, когда я вдруг многое поняла.

С одной стороны, молчание мне давалось очень тяжело; как ни крути, я очень любила тётушек и мне было совестно, что я позволяю обидам брать надо мной верх. С другой стороны, была ещё одна причина мне с ними не общаться: я всем сердцем желала, чтобы они никогда не увидели моих мучений и никогда – никогда – не увидели, как я превращаюсь в камень.

Они продолжали приходить ко мне несколько раз в неделю, даже при том что я не разговаривала с ними и усердно делала вид, что их для меня не существует. Я хотела, чтобы они возненавидели меня и в один прекрасный день и вовсе перестали ко мне приходить, – но тётя Лилия раз за разом приносила мне в дом еду, а тётя Роза то и дело таскала мне что-нибудь из книг. Да и мартини притащила она, иначе откуда ж ему взяться у меня? Они переживали за меня; тётя Лилия сказала как-то, что я могу умереть от голода, если буду питаться одними фруктами. Я смеялась до посинения – уж не всё ли равно, умру я от того, что фрукты в моём саду недостаточно питательны, или от того, что попросту обращусь в один прекрасный день камнем?

Нет, не подумайте: мне совсем не хотелось умирать. Но мне вместе с тем и не хотелось жить; жить мне было неинтересно, тягостно и уныло. Но вот в чём был главный парадокс: чем сильнее я осознавала близость собственной смерти, тем сочнее и ярче становилось всё вокруг меня.

Признаться, было бы легче, если бы я не доживала последние свои дни, пребывая в гнетущем ожидании, потому как, если быть откровенной, вряд ли в мире есть пытка более мучительная, чем ожидание. Я не хотела умирать – мне было страшно от одной только идеи наложить на себя руки; я не хотела жить – потому что моя жизнь, как бы я ни скрашивала её блаженной свободой, всё равно напоминала обыкновенное «доживай свой век». Всё это время я не боялась потерять мир, в котором жила, – но цеплялась за него, потому что знала о нём всё. Впереди же меня ждала лишь пугающая неизвестность.

Мои тётки заходили ко мне всё чаще в последнее время, потому что они боялись – в любой день со мной может случиться «это». Я боялась не меньше, ведь я даже и представить не могла, что значит погрузиться в небытие и просто перестать существовать. Но, клянусь, мне так хотелось уберечь их от этого зрелища, что я раз за разом продолжала усиленно игнорировать их.

Когда, уходя от меня в очередной раз, тётя Роза привычным движением руки достала из кармана пачку сигарет и спички, а тётя Лилия не менее привычным движением легонько шлёпнула её по