в моей комнате. Он по-хозяйски упал на кровать и, вытянув перед собой руки – как обычно делал, пряча лицо от солнца, – сказал, по-прежнему избегая моего взгляда:

– Там был старик – знаешь, такой древний, что, наверное, видел сам, как зарождается мир.

Я посмотрела на Заратуштру недоумевающе; он не видел моего взгляда, но я знала, что он чувствовал то, как я на него смотрю. Его волосы растрепались в разные стороны, и сейчас он выглядел до смешного нелепо. В обычное время я рассмеялась бы, взглянув на него даже краем глаза, – но сейчас я сгорала от нетерпения.

– В общем, – продолжал Заратуштра, – этот старик продавал там цветы – ну, знаешь, какую-то ерунду, то ли ромашки, то ли ещё что-то.

– Ну, допустим, – кивнула я, – а причём тут, собственно, его ромашки?

Заратуштра повернулся на бок и посмотрел на меня – в этот момент я впервые увидела его таким озадаченным.

– Этот старик сказал мне, что он знает это кладбище от и до. Он сказал мне вот что: твоего отца там нет, потому что он никогда не умирал – он просто бесследно исчез около четырнадцати лет назад.

Я не знала, что именно должна была сделать с этой информацией. С минуту мы с ним молчали, и я понятия не имела, куда деваться. Я была готова к тому, что могила моего отца могла быть разорена или разрушена, – он всё-таки был колдуном, как говорили люди, и многие его боялись; но я и подумать не могла, что этой могилы не существовало вовсе.

Заратуштра просидел со мной всю ночь; мы гадали, что бы это могло означать, но так и не пришли к ответу. Впрочем, это было неважно: через какое-то время ответ сам явился к нам.

Именно эта новость в итоге стала первым толчком к тому, что случилось с нами потом.

* * *

Иной раз мне казалось, что у меня не в меру большое сердце.

Я не говорю сейчас метафорически и не пытаюсь сказать, будто я была доброй и милосердной ко всему живому. Моё сердце казалось мне всамделишно большим: это была огромная мышца, которая качала, как насос, огромное количество крови. Моё сердце то и дело норовило выскочить из своей клетки – из моей грудной клетки, – и мне казалось даже, что однажды я просто умру от его размеров.

Именно поэтому, когда случилось это, я подумала: мне крышка.

Он был диким, этот мальчик – диким, как сам ветер. Он не носил ботинок; босыми ступнями шагал по мягкой зелёной траве, влажной от росы и дождя, и я знала: там, где он пройдёт, обязательно распускались цветы. Он был диким, этот мальчишка. У него была кожа цвета изящных глиняных кувшинов, а в его улыбке проглядывалось мерцание звёзд. Он разговаривал с деревьями так, как мы все говорим с людьми; он понимал их язык, и иногда мне казалось, что он умеет шелестеть, как листья, и перешёптываться с матерью-землёй.

У меня было не в меру большое сердце: я хотела любить весь мир, но все и каждый в этом мире отвергали мою любовь. Заратуштра принял её, и я отдала ему всё, что у меня было, – всю свою кровь, в которой текла эссенция моей души.

Он был диким, этот мальчик; так же легко, как он собирал мёд в ульях, он собрал и испил мою любовь – и моё бесконечно большое сердце осталось бесконечно пустым.

Это случилось достаточно просто: за день до того, как мне исполнилось шестнадцать, Заратуштра узнал правду, которая заставила пошатнуться его веру во всё сущее. А ведь ему так необходимо было верить, что всё вокруг вершилось его лишь руками, – он жил тем, что сам творил свою судьбу и сам прокладывал себе дорогу. Ему было так нужно верить в себя самого; мне, в сущности, тоже в последнее время было нужно верить в него.

Он явился ко мне в сад тем вечером в образе каракала. Когда он обернулся человеком, я не особенно удивилась – признаться, я удивилась бы больше, если бы он выкинул что-то совершенно не чуднóе и абсолютно не волшебное.

– Они всё подстроили, – сказал он, когда подошёл ко мне достаточно близко.

– И тебе привет, – спокойно ответила я.

Он выглядел так, будто сидел на пороховой бочке; я впервые видела его таким взвинченным. Растрёпанные волосы путались сильнее обычного, а в карих глазах был виден блеск металла. Я подумала: сегодня он очень остёр, этот мальчик, как бывает остёр мой язык в спорах с тётушками или его наточенный идеально нож.

– Что такое? – осторожно спросила я, когда он со злостью пнул лежавший перед ним камень.

– Знаешь, почему мне нельзя было попадаться на глаза твоим тёткам? – вопросом на вопрос ответил мне Заратуштра.

– Потому, – ответила я, – что ты чем-то болен.

– Я проклят! – с чувством прокричал Заратуштра, и голос его прогремел пугающе громко. – Я проклят, вот почему! Пятнадцать – да почти шестнадцать! – лет назад они нашли меня, брошенного, у берега моря!

Я невольно съёжилась на мгновение, но тут же распрямилась, понимая, что нет – мне нечего сейчас стыдиться; ведь это не я, в конце концов, оставила его умирать младенцем у моря.

– Они нашли меня, – продолжал меж тем Заратуштра, – и мне нельзя было видеть их, потому что я сразу узнал бы их. Я сразу вспомнил бы, как они меня отыскали.

– Ну, так и что же в этом плохого? – тут же спросила я.

– А то, – ответил мне Заратуштра, – что им, этим пери, было нужно, чтобы я думал, будто они – моя семья.

– Но зачем?

– А вот тут – ещё интереснее. Мальми и твои тётки, – сказал он, и я почуяла неладное; он впервые назвал Мальми просто по имени.

Я молчала, давая ему понять, что слушаю его – и он продолжил, глядя прямо на меня:

– Тебя тошнило камнями в детстве – это всё потому, что ты проклятая. Ты подкидыш. Тебя подкинули – и знаешь откуда? Из мира за холмом, вот откуда!

Я попыталась вставить хотя бы слово, но Заратуштра продолжал тараторить, не давая мне ничего сказать:

– …а я родился с головой зверя и телом человека – я тоже проклят. Мальми спрятала меня ото всех – и знаешь почему? Чтобы я влюбился в тебя и чтобы мы поженились – только тогда проклятье снимется!

– Погоди, – я махнула рукой в его сторону, – ты несёшь какую-то околесицу. Мои камни – это всего лишь сглаз. А вот ты…

– Я пришёл к тебе