туда? – сказала не я; в этот момент моим голосом управляло неуёмное любопытство.

– Солнышко, – вмешалась тётя Лилия, – ты должна понимать: кладбища – это очень нехорошие места. Не стоит ходить почём зря.

Тётя Роза кивнула и добавила следом:

– Мой тебе совет: заботься лучше о живых людях.

Я почувствовала, как сердце моё начало успокаиваться; здравый смысл возвращался ко мне, и с ним на пару во мне вдруг проснулась обида.

– Но послушайте же, – сказала я, едва сдерживая подступившие к горлу слёзы, – вот уже столько лет я живу на свете и понятия не имею, кем вообще был мой папа. Вы сказали, что мама бросила меня, – я смирилась с этим. Но мой папа – ведь он же не бросал? А я не знаю ни того, как он умер, ни даже того, где он похоронен, – по-вашему, это честно по отношению ко мне?

Тётя Лилия, услышав, видимо, перемены в моём голосе, поспешила меня успокоить:

– Дорогая, послушай: мы обязательно сходим на могилу нашего брата – твоего отца, – но пусть пройдёт ещё год или два.

Она обняла меня, и я невольно прижалась к ней.

– Ты так быстро взрослеешь, – сказала, грустно улыбнувшись, тётя Роза, – пойми нас: мы за тобой не поспеваем.

Легче мне от этого разговора не стало – по правде говоря, мне сделалось только хуже.

Я так усиленно сдерживала обиду, что едва не расплакалась, когда просто чистила зубы. Тем же вечером, когда я ложилась спать, в моё окно влетел небольшой камешек, заставивший меня выползти из постели. Подойдя к распахнутому окну, я увидела Заратуштру, который стоял прямо передо мной, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

– Чего ты пришёл? – злобно прошипела я, оглядывая его лохматую шевелюру.

– И тебе здравствуй, – сказал он недовольно, – я что же, уже и повидаться с тобой не могу?

– Заявиться ко мне в три часа ночи, желая со мной повидаться, – это наглость.

– Ещё даже одиннадцати нет.

– А что скажут соседи, если увидят?

– У вас же нет никаких соседей, – пробурчал Заратуштра, а затем, словно поймав озарение, добавил: – С каких пор тебя вообще волнует такая ерунда! Слушай, у тебя что-то случилось?

Я высунулась из окна и дала ему пощёчину.

– Ай! – прижимая ладонь к лицу, возмутился Заратуштра. – Да что же я сделал такого?

– А мне-то почём знать! – воскликнула я и, уже не сдерживая слёзы, с грохотом захлопнула окно и задёрнула занавески.

Чем дольше я лежала в постели, укутавшись в одеяло по самые уши, тем больше я приходила в себя. Сна не было ни в одном глазу; в моей кукольной комнатке, лёжа одна, я думала о том, как из-за мёртвого человека – пусть даже и моего отца – я обидела человека живого, из крови и плоти, который дышал и был рядом со мной здесь и сейчас.

Мне было больно оттого, что слова тёти Розы оказались настолько правдивыми, что сейчас я лежала и жалела о том, что выплеснула всю свою злость и обиду на Заратуштру, который был, в сущности, вообще ни в чём не виноват. Когда перед глазами всплыл его образ, мне подумалось, что я, наверное, просто круглая дура.

Тем не менее, когда он вернулся ко мне, я не спешила признавать свои ошибки; напротив, старалась выглядеть так, словно это он был виноват в том, что сейчас произошло.

– Ну прости меня, – виновато проговорил он, протягивая мне букет белых полевых цветов, – что я натворил? Ты только скажи!

– Да причём тут вообще ты, – хмыкнула я, но от букета не отказалась. Я обожала цветы, чего уж, а полевые и вовсе любила больше всех прочих.

– А что же тогда не так? – спросил у меня Заратуштра, залезая в комнату через окно.

Я вышла из комнаты, чтобы принести вазу с водой и поставить в неё цветы. Когда вернулась, Заратуштра уже лежал на моей кровати, распластавшись, как морская звезда.

– Они не хотят вести меня на кладбище, – я поставила цветы на комод, – на могилу моего отца.

Заратуштра приподнялся на локтях и вопросительно уставился на меня.

– И из-за этого ты въехала мне по лицу?! Вздор какой-то!

Я упёрла руки в бока и посмотрела на него полным праведной ярости взглядом.

– Тоже мне беда, – сказал Заратуштра, – я и вовсе не знаю, что приключилось с моим отцом, да и про мать – ни слуху ни духу. И ничего – живу же ведь.

Я скрестила руки на груди и недовольно вздохнула: ну вот. Всё-таки он ничего не понял.

Но Заратуштра на самом-то деле не мог меня не понять. Он был искренним и светлым, он был невероятно чутким; взглянув на меня, он уж точно понял, что мне было очень грустно. Он поднялся с кровати и подошёл ко мне.

– Слушай, – он положил свои руки мне на плечи, – если это заставляет тебя грустить, я обещаю тебе: я найду могилу твоего отца и мы вместе её навестим.

Я посмотрела на него и в следующую же секунду бросилась на него с объятиями.

– Спасибо-спасибо-спасибо! – повторяла я, обнимая его всё крепче и крепче.

– Ты задушишь меня, и некому будет искать, – пробурчал он, и я отпустила его, а он демонстративно глубоко вдохнул. Ещё некоторое время Заратуштра просидел у меня, и мы играли с ним в шахматы, и он нарочно проигрывал мне, чтобы я не обижалась на него, – ему хотелось, чтобы мне стало лучше, и мне в действительности сделалось очень и очень хорошо. Когда Заратуштра ушёл, я ещё долго не могла уснуть: мы условились с ним, что уже завтра он всё разведает, и эта мысль не давала мне покоя.

Кто же знал, что принесённые им новости не сулят мне ровным счётом никакого удовлетворения.

* * *

– Привет, – поприветствовала я Заратуштру, когда он подошёл следующей ночью к моему раскрытому настежь окну, – какие новости?

– Привет, – поздоровался Заратуштра, и в его голосе я услышала нотки растерянности, – я обошёл всё кладбище вдоль и поперёк и ничего не нашёл.

Я в недоумении посмотрела на него – в смысле ничего не нашёл?

– Я ничего не нашёл, – повторил он, – но.

Это не звучало как оборванное на полуслове предложение или недосказанная фраза – он просто сказал это «но» и остановился, тут же отведя от меня взгляд. Он всегда так делал, когда ему неловко было о чём-то говорить.

– Что – но? – недовольно спросила я.

В воздухе пахло цветами и скошенной травой – вечером мы с тётей Розой убирали траву там, где она выросла слишком высокой. Заратуштра, перескочив через подоконник, оказался