маму и продал её по кускам на этом базаре, – делая вид, что мне совсем не страшно, сказала я, – вот к вам и не ходит никто.

Я начала рубить с плеча и поняла по его лицу, что сделала верно. Саурва зло сверкнул глазами; чёрные бусины блеснули под светом солнца и поглотили его свет, как две маленькие пропасти.

– Чушь, – процедил он, – отец сказал, она умерла, когда рожала моего брата. Он был урод похлеще тебя.

– Необязательно уж было так уточнять, – хмыкнула я, – и где твой брат сейчас?

– Отец сказал, что исчез, – уклончиво ответил Саурва, – и даже не стал отвечать за её смерть.

Наша перепалка накалялась; мне казалось, что Саурва был глупее некуда, – уверена, он думал обо мне то же самое.

– Как мог он ответить за то, чего не делал? – я искренне удивилась. – Ведь она рожала его по своей воле, и твой отец тоже знал, на что идёт.

– Чушь, – повторил Саурва, и я скривилась: до чего же скудный словарный запас!

– Да чего ты заладил: чушь, чушь! – рявкнула я. – Остался без брата и радуешься.

– А я найду его, – Саурва задрал нос кверху, – найду его и убью.

– Какой же ты ужасный человек! – я вздрогнула от одной только мысли, что такой же ребёнок, как и я, может о таком думать.

– Я и тебя убью, – тут же сказал Саурва, – если захочу.

– Не убьёшь, – мне было страшно, но я искренне верила в роль сильной ведьмы, которую сама себе выдумала, – я заколдую тебя, и тебя разорвут на части хищные звери. И отца твоего разорвут – только пожелаю. И зубы у них будут острее любого вашего ножа.

Он оскалился, но ничего мне на это не ответил. Я некоторое время смотрела на него – пристально, вдумчиво, – решая, стоит ли озвучивать вполне очевидную мысль.

– Ты брата ненавидишь, – в итоге сказала я, – потому что так тебя научил твой отец.

Мне показалось – на мгновение – что он задумался; но его непреклонность и ослиная упёртость вернулись за долю секунды, и я не успела даже ухватиться за крохотный проблеск осознанности.

– Я его ненавижу, – процедил он, – потому что это мой долг.

Мне показалось, что я услышала в его голосе сожаление; по крайней мере, мне хотелось в это верить, когда я, развернувшись, бросила ему через плечо:

– Я именно так и сказала: долг.

Вдалеке, у фонтана, я увидела тётю Лилию, стоявшую ко мне спиной, и побежала к ней, оставляя Саурву позади. В воздухе повис вопрос, который мы оба, я уверена, хотели задать, но так и не осмелились.

«Только вот перед кем?»

Я быстро оставила этот разговор где-то там, куда я обычно старалась не залезать, – мне не хотелось хранить в себе зло, когда вокруг были любимые люди и сладкие леденцы. Жаль, что я была ещё слишком мала, чтобы знать, – зло нужно вырывать с корнем и сжигать, пока оно не станет достаточно сильным.

* * *

Когда я вышла из дома, я тут же увидела его. Заратуштра ждал меня, как обычно, у самой старой и самой почтенной урючины; он выглядел так, будто простоял под ней по меньшей мере лет двести, – и, если бы я задержалась ещё на столько же, он не сдвинулся бы ни на шаг.

– Привет! – поздоровалась я, протягивая ему правую руку, на которой я вот уже два года носила, не снимая, подаренный им браслет.

– Привет, – Заратуштра пожал мою руку, и по моему телу разбежалось тысячами маленьких суетливых зверьков обжигающее тепло, такое, будто я коснулась не Заратуштры вовсе, но самого солнца.

С того дня, как мы познакомились, он довольно часто приходил ко мне в сад – мы проводили много времени вместе. Уже два моих дня рождения он проводил со мной, и его дни рождения – а он родился на пару месяцев позже меня – мы тоже проводили вместе. Получалось так, что у меня в жизни всё-таки появился настоящий друг – по крайней мере, такой, какой называл бы меня своим другом в ответ.

Вместе мы играли днями напролёт, придумывая себе всё новые и новые занятия. Помнится, мы даже мастерили домики для маленьких пери и развешивали их в саду; в них обычно селились птицы. Заратуштра говорил мне, что паирика очень добры и поэтому хорошо, что наши домики подходили птицам: значит, мы всё делали правильно.

Ему по-прежнему запрещалось попадаться на глаза моим тёткам. Например, на мой десятый день рождения я пригласила его в дом – тётя Роза сделала удивительно вкусный торт с фруктовой начинкой.

– Нет, – ответил мне тогда Заратуштра, – ты иди – я тебя подожду.

– Но почему ты не хочешь ко мне в гости? – обиженно спросила я.

– Мне нельзя ходить в чужие дома, – просто ответил он, – ты же это прекрасно знаешь.

– Будто тебе можно залезать в чужие сады!

– Здесь деревья, вода и звери – они и мой дом тоже.

Тогда я пошла домой и попросила тётю Розу дать мне торт с собою в сад. Я была уверена, что она не позволит мне увильнуть из-за стола и пойдёт к Заратуштре сама, чтобы узнать, кто он и почему он так не хочет заходить в дом. Но, как выяснилось, обе мои тётушки прекрасно знали о его существовании и совершенно не удивлялись такому запрету Мальми.

– Бедняжка чем-то болен, – сказала мне тётя Роза, раскладывая пасьянс, – лучше не спрашивай его об этом.

– Но ведь ему можно видеться со мной, – задумчиво протянула я.

– Только с тобой и можно, – тётя Лилия погладила меня по волосам, – разве вам недостаточно этого?

– Не вдавайся в подробности, – тут же добавила тётя Роза, – Мальми своё дело знает.

Я машинально схватилась рукой за то место на груди, где с внутренней стороны одежды была прицеплена булавка с оберегом.

Тётушки сложили мне в маленькую корзинку торт, бутылку свежевыжатого сока и несколько тканевых салфеток. Заратуштра с жадностью ел свою порцию, а я сидела, глядя на него, и мне вдруг стало чертовски стыдно оттого, что я упрямилась и так долго не хотела просто вынести свой чудесный торт в сад.

Больше эту тему я старалась не затрагивать и даже не вспоминать – мне не хотелось, ненароком вспомнив её, обидеть Заратуштру.

Но иногда я забывала о том, что в некоторых вопросах мне следовало быть более деликатной. Так, например, случилось в тот день, с которого я начала воспоминание. Когда мы с Заратуштрой дошли до речки в нашем саду, мы определились наконец, что сегодня будем играть