спине пробежали тревожными разрядами тока мурашки, когда услышала знакомое имя.

– У тебя даже глаза разные, – меж тем продолжала девочка, – ни у кого такого нет. Саурва говорит, это тоже знак ведьмы. Ты заколдовала эту хурму, чтобы она стала такой вкусной!

Мне захотелось закрыть глаза и коснуться пальцами опущенных век, будто я могла бы, если бы захотела, силой мысли поменять цвет глаз – сделать оба карими или оба голубыми, тут уж что легче выйдет. Было обидно, что я так не сумею.

Не выдавая себя, я сказала лишь:

– Он прав, наверное. Но разве такое колдовство должно пугать?

Девочка задумчиво поглядела на меня, а потом, спустя пару секунд, вновь откусила фрукт.

– Думаю, это хорошее колдовство, – наконец подытожила она, – мама говорит, Мальми-опа[13] тоже колдунья – но хорошая.

– Хорошая, – кивнула я.

Сеги хмыкнула себе под нос.

– Почему ты не ходишь в школу? – спросила девочка. Из коридора послышался голос её матери – пора было уходить.

Вместо ответа я протянула ей несколько плодов хурмы и большую айву – она сняла с пояса платок, расшитый цветами, и сложила фрукты в него, как в котомку.

– Спасибо, – сказала она и вскоре скрылась за кухонной дверью.

Вода с дольками айвы кипела. Сеги уселась за стол рядом со мной и взглянула на меня.

– Не беспокойся об этом мальчишке, – тихонько шепнула она, – людям свойственно бояться тех, кто на них не похож.

В этот момент в кухню вошла Теги, принёсшая с собой тогору[14], полную грецких орехов. Я помахала ей рукой и, опираясь локтями о стол, уложила подбородок в ладони.

– Не беспокоюсь, – сказала я, – просто… Милая Сеги, скажи мне: почему мы не такие, как все остальные? Разве это наша вина?

Сеги глубоко вдохнула и выдохнула, а затем взглянула на Теги. Её синие глаза скользнули по сестре, которая как раз поставила тогору с орехами перед нами на стол.

– Никто не выбирает, каким ему родиться, – в итоге ответила мне Сеги, – многие люди забывают об этом, и, как видишь, вот что из этого получается.

– Но ведь я же не ведьма! – сказала я. – Просто на них не похожа. И что с того?

Сеги оглядела свои руки – кожа темнее, чем у её сестёр, отливала благородным древесным блеском. От неё пахло жасмином и айвой, а ещё каким-то своим, только её собственным запахом. Я любила этот запах – так всегда бывает, когда тебе дорог какой-то человек: вдруг самые обычные кожные запахи кажутся невероятно приятными.

– Не ведьма, – подтвердила Сеги, – но им-то откуда об этом знать?

– Людям вообще свойственно судить о том, что им не известно, – добавила Теги; из выдвижного ящика кухонной тумбы она достала старые щипцы для орехов.

– А им, к слову, почти ничего не известно, – констатировала Сеги.

Теги начала колоть орехи. Я взяла в руки один и, подойдя к выходу из кухни, расколола его, хорошенько прижав его дверью; Сеги прыснула, а Теги и вовсе засмеялась в голос.

– Тётя Роза научила, – гордо заявила я. – Уж мне про этот мир всё известно!

– Ну разве что про мир подручных средств, – хмыкнула Сеги, но в её словах прозвучало столько нежности, что я нисколечко не обиделась.

Она вновь подошла к плите и помешала большой деревянной ложкой айву. Теги продолжала колоть орехи, а я услышала, как в зале закопошилась Мальми. Поспешила к ней, чтобы спросить, что ей на этот раз нужно было вылечить; обидные слова девочки постепенно таяли в моём сознании, и в конечном итоге осталось только удовольствие от сладкой хурмы – моё и её.

* * *

В детстве я обожала пить гранатовый сок. У нас в саду было несколько гранатовых деревьев, некоторые постарше, остальные – чуть помоложе. Но все они плодоносили и были в прекрасной форме: мои тётушки обожали наш сад, и он всегда отвечал им взаимностью. Гранаты у нас были большие – тётя Роза не ленилась каждый божий день поливать деревья из длинного шланга, который подсоединяла к массивному каменному рукомойнику. Она поливала их не просто так, а со знанием дела, ровно столько, сколько требовалось, и ровно тогда, когда это было нужно. Человек науки, заслуженный биолог и исследователь – в детстве я слабо представляла, как это можно было «заслужить», – она прекрасно знала азы садоводства и даже почвоведения. То, что тётя Лилия в саду делала интуитивно, тётя Роза делала с большим знанием. У обеих, к слову, получалось одинаково хорошо: у Лилии цвели и пахли цветы, у Розы – фруктовые деревья.

Сколько себя помню, когда я была маленькой, тётя Роза делала мне сок, когда в саду у нас поспевали гранаты. Она брала кусок марли и натягивала его на стакан; затем клала поверх неё вычищенные красные зёрнышки и давила их. В стакане в итоге оказывался только сок, а косточки оставались на поверхности марли.

– Вот так, – говорила мне тётя Роза, когда я наблюдала за ней, – видишь? Легко и просто.

Лёгким и простым мне это не казалось: для того, чтобы выжать гранатовый сок, нужно было очень много зёрнышек и очень много терпения. У тёти Розы руки краснели от зёрен, да и один стакан давался ей несоизмеримо сложно, если уж быть честной. Но я так любила этот сок, что ничего не могла с собой поделать: мне и хотелось бы, может, сказать ей, что не стоит утруждаться, но в итоге я этого не говорила.

– Это очень вкусно, – как-то раз сказала я Заратуштре; в тот день тётя Роза дала мне с собой целую банку сока, и я вышла в сад с твёрдым намерением заесть его позже свежей хурмой.

– Тебя о чём ни спроси – всё вкусно, – улыбнулся Заратуштра, но от сока не отказался.

Я уже рассказывала ему, каких трудов тёте Розе стоит его выжать, и он мечтал попробовать его с того самого дня, как услышал об этом великом результате недооценённого труда моей тётушки. Когда он отпил из маленького гранёного стакана, который я приволокла с собой в широких карманах комбинезона, он кивнул, подтверждая какую-то собственную мысль.

– И правда – невероятно вкусно, – озвучил он свой вердикт.

Мы сидели с ним, как и привыкли, под самой старой и самой почтенной урючиной.

– Скажи мне, – проговорила я, улёгшись на ещё по-летнему мягкую траву, – вот разве же я – ведьма?

Заратуштра нахмурился, не понимая, к чему я веду.

– Мне говорят, – пояснила я, – что я заколдовала хурму в саду, чтобы она была такой вкусной.

Заратуштра закатил глаза и наигранно