— Я позвал тебя продолжить не затем, чтобы сражаться, — сказал он. Голос был ясный, слышный до верхних рядов. — Во-первых, хотел увидеть, что ты ответишь.

Я перехватил секиру поудобнее за обугленное древко и стал слушать дальше, потому что слушать было важнее.

— Я шел сюда выигрывать, — продолжил он. — И сейчас, с твоей рукой, выиграл бы наверняка. — Потом помолчал. — Но я не стану. Победить того, кто принял то, что предназначалось мне, я не могу. После такой победы мне с ней не жить.

Михаил повел свободной ладонью у горла, и Дух, что нес его голос над чашей, опал. Дальше он говорил тише и лишь мне:

— Я хотел, чтобы все решилось сегодня. Не завтра, не через месяц. Сейчас. Это был наш бой. Главный и последний. Потому что подчиненному не пристало драться со своим командиром. Драться с тобой дальше я не буду. Победа твоя. — Он снова усилил голос: — Я сдаюсь!

В наступившей тишине было слышно, как комментатор сглотнул.

— ПРОШУ… ПОВТОРИТЬ ДЛЯ ТРИБУН, — в его голосе не было уверенности, что он расслышал верно. — МИХАИЛ КАВЕЛИН, ВЫ УВЕРЕНЫ?

— Уверен. — Слово ударило по дальним ярусам. — Я сдаюсь. Победа за Александром!

Комментатор молчал на удар дольше, чем молчат от растерянности. Потом голос его сорвался вверх:

— ПОБЕДА В ИНДИВИДУАЛЬНОМ ФИНАЛЕ СОРОК СЕДЬМОГО ПЛАНЕТАРНОГО ТУРНИРА ПРИСУЖДАЕТСЯ СТУДЕНТУ ВЯЗЕМСКОЙ ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ АЛЕКСАНДРУ ЧЕРВИНУ!

Купол будто прорвало изнутри. Та чаша, что весь финал держалась на одном вдохе, выдохнула разом, всеми ста тысячами глоток, и обрушила вниз такой рев, что духовые экраны по периметру пошли рябью, а пол у меня под ногами отозвался мелкой дрожью.

Рев не вставал стеной, а накатывал волнами, одна выше другой. Безродный свалил фаворита из правящего дома, гения столетия.

Сквозь рев пробивался комментатор, на ходу восстанавливая свой профессиональный тон, сообщая, что церемония награждения пройдет завтра, трансляция будет проводиться сюда же, на стадион.

А я стоял посреди этого рева, развернув секиру к человеку, который только что отдал мне бой, и держал левую руку прижатой к телу. Ревели за меня, все, а я не мог поднять в ответ ни кулака, ни головы.

Рев не стихал, но я уже плохо его слышал.

Воля держала меня стоймя ровно до объявления, до той точки, ради которой стоило стоять, и теперь, когда точка прошла, держать стало нечем. Поле качнулось под ногами.

Михаил подошел, не дожидаясь, пока до меня доберутся целители, уже снова бежавшие с дальнего края, наклонился, поддел мою правую руку и завел ее себе на плечо.

— Держись, командир, — сказал он просто. — Целители сейчас подойдут.

Я отпустил секиру, потому что уже не мог держать, зная, что ее подберут. Меня повели к воротам. Михаил так и шел рядом, приняв мой вес на плечо, рев за спиной не отпускал, а я смотрел под ноги и считал шаги до выхода, потому что считать что-то еще не получалось.

* * *

Потолок собрался первым.

Сначала был ровный гул, без верха и низа, в котором я плавал не знаю сколько, а потом гул разошелся по краям, и из него проступил потолок лазарета — уже во второй раз за два дня. Я лежал на спине и не сразу понял, что это уже не арена и не дорога к воротам, и что меня, стало быть, донесли.

Тело возвращалось по частям. Сначала вернулся затылок, тяжелый и чужой, за ним спина. Затем постепенно все остальное.

Под панелью лампы, непонятно как туда попавший, бился мотылек. Серый, мелкий, он тыкался в свет с тупым упорством, отлетал и тыкался снова, и тень его ходила туда-сюда. Я смотрел на него и в этом глупом тыканьи было что-то, что держало меня на плаву, пока голова собиралась обратно.

А когда собралась, в нее вошли мысли, которым на арене места не нашлось.

Я прокрутил бой назад, до того места, где Кирилл ударил в Михаила. Тогда, в моменте, я просто шагнул и принял. Сейчас, на койке, все разложилось по полкам.

Скорее всего, судья, внедривший в меня черное пламя, ждал, что позволю этой атаке пройти. Возможно, он пытался как-то контролировать меня в процессе боя, но я этого просто не почувствовал, так как черного пламени во мне уже не было.

В любом случае я должен был дать Михаилу умереть. И теперь тому, кто поместил в меня черный огонь, ясно, что я не подчинился его огню. А значит, с меня спросят.

Вот только если бы я понимал все это там, в то мгновение, когда Кирилл повел удар, я поступил бы так же. Не из расчета, не потому, что просчитал бы выгоду или цену. А потому что человек, который дает другому попасть под удар, лишь бы не вызвать подозрений, это уже не я.

Михаила я вытащил бы в любом раскладе, зная про последствия или нет. Это было не решение. Просто без этого меня бы не было вовсе.

Рука отозвалась тупым жаром, будто поняла, что речь зашла о цене. Она уже была очищена от чешуек доспеха, но через несколько минут после того, как я пришел в себя и это заметили санитары, ко мне пришли целители, разбинтовали конечность и взялись за ее восстановление основательно.

Их было двое: женщина в возрасте и парень, по виду немногим старше меня. Работали они в четыре руки, переговариваясь короткими фразами. Тепло чужого Духа втекало в плечо и расходилось вниз, к локтю, обходя ожог по краю и не трогая середины.

Сильнее запахло горелым. Рука выглядела плохо. Ожог шел от середины плеча вниз, темный, как пережженное дерево, и чем ближе к пальцам, тем чернее становилась кожа.

Целители работали, но, к чему все придет, я понимал уже сейчас и без них. Сила в итоге вернется. По большей части мышцы не были повреждены — пламя не дошло до них. А вот чувствительность и мелкая моторика пальцев — уже далеко не факт. И восстановительный фактор Практика на этот раз будет бесполезен. Потому что черный огонь был не просто пламенем.

Слушаться кисть наверняка будет не до конца. Всю оставшуюся жизнь. Ну, либо пока я не перейду на уровень Зерна Падмы, на котором, если верить Симонову, происходило полное телесное перерождение.

Впрочем, это не так страшно, как можно подумать. Я был правшой, так что мелкую работу в любом случае делал правой, а