В тот же миг по верхней ее кромке проросли и сорвались грозди летящих лезвий — длинных, граненых, идущих веером мне в грудь и лицо. Стена была, чтобы не подпустить, лезвия — чтобы прощупать, как уйду под давлением. Уходить я не стал.

Наполнил секиру алым пламенем до полутораметрового шлейфа и пошел прямо на лезвия, вращая ее перед собой широкой восьмеркой с тем низким гудением рассекаемого воздуха, от которого закладывает уши.

Лезвия влетали в пламя и лопались, не долетев: алое плавило кристалл на лету и роняло его шипящей капелью. Жар стоял перед лицом плотной стеной, и я шел прямо сквозь нее.

Дошел до стены и взял ее с одного удара, наискось: пламя проело в кристалле борозду, а вес проломил остальное. Стена осыпалась внутрь грудой звонких осколков.

Михаила за ней не было.

Под ноги мне выскочил гладкий желоб кристального рельса, и я понял, куда он ушел, но на долю мгновения позже чем нужно. Он сместился рывком вбок и вверх по своей же опоре, и оттуда, с фланга, на меня уже шли новые грозди лезвий, а из пола вокруг лезли сталагмиты, отрезая отход.

Его магия не делилась на удар, защиту и уход. Это было одно слитное движение. Я поймал корпусом начало залпа и не стал тормозить: вместо торможения откинул левую руку и выбросил из нее короткий пых алого пламени, назад и вниз.

Отдача доразвернула меня в воздухе, увела с линии лезвий, позволив приземлиться уже под их веером. И прежде чем сталагмиты успели сомкнуться, я прошел между ними и снова попер на Михаила.

Сто с лишним килограммов стали в моих руках не были балластом. Я гасил ими инерцию на разворотах, отталкивался выбросами огня там, где ноги не успевали, водил тяжелую голову секиры как маятник, чтобы продвигать меня самого в нужную сторону.

Пусть я получил это оружие буквально полчаса назад, но ощущение было такое, что сражаюсь им уже долгие годы. Это было что-то почти мистическое, что оставалось списывать лишь на качество секиры и на увеличившуюся после формирования Столпа мощь Ока.

Михаил держал дистанцию, мобильность и кристалл, читал поле через резонанс кристаллов, поверх него — тем чутьем гения, которого не объяснишь, и угадывал, куда я пойду.

Я держал давление, ближний бой, пламя, а также то, чего у него не было совсем, — ровную, запредельную выносливость. Читал его Оком, разбирая слитный поток на части и предсказывая направление всех атак.

Один раз я его достал. Загнал в угол его же сталагмитов, поймал момент, когда он не успевал уйти рывком, и обрушил секиру сверху, всем весом тяжелой головы и всем алым пламенем, что держал на ней.

Он подставил посох. Реликвия выдержала, серебряная оплетка спружинила и загудела под нагрузкой. Удар не прошел насквозь, но разрубить посох и не было моей главной целью.

Я навалил на блок вес секиры и силу Ядра разом, и сила эта пошла через каркас, через плечи, в руки и в сталь, единым жестким столбом. Михаила под этим столбом повело.

Кристалл под его ногами спрессовался, выехал из-под подошв. Опоры не стало, и он на полушаге потерял равновесие, но ушел кувырком в сторону, разрывая дистанцию длинным толчком кристалла.

Вывод мы сделали одновременно, каждый свой. Он понял, что в силовой размен ему нельзя ни под каким видом, что в ближнем я снесу его вместе с реликвией, и больше не принимал ближнего вовсе: рвал расстояние раз за разом, едва я подходил.

Мне стало ясно другое: взять его можно только на упреждение. И началась игра в салочки.

Я ловил Оком тот короткий перелив в его потоке, что всегда предшествовал рывку, и слал секиру туда, где он должен был возникнуть. Однажды угадал чисто.

Он выметнулся с рельса влево, и моя секира уже ждала там: алое лезвие прошло по его боку. Но доспех выдержал. Тот доспех высочайшего качества, что он надел именно из-за меня: не кристальный, чтобы не пасть от моего пламени, а кованый и плотный. Пламя оставило на нем лишь длинную оплавленную полосу, но тела не достало.

Он ушел не сбавив хода.

Раз Михаил обманул меня сам. Обозначил рывок вправо, бросил туда кристальную тень — ложный отблеск своего хода. Я повел секиру на отблеск, а он ушел в другую сторону. Тяжелая голова с гулом провалилась в пустой кристальный песок, и пыль поднялась мне по пояс, а он в этот момент ударил в спину.

Подловить наверняка не выходило ни ему, ни мне. Пару раз он провел ко мне свои лезвия, и доспех белого змея звякнул, лишившись нескольких чешуек. Мастера Вяземской Академии явно не рассчитывали, что их творение будет участвовать в бою подобного масштаба.

Мы шли вровень — удар в удар, обман в обман, — и стадион над нами буквально выл от того, что идти вровень мы не имели никакого права. Сквозь гул прорывался сорванный, захлебывающийся голос комментатора, и я ловил из него обрывки между разменами.

Трибуны раскололись надвое. Столица ревела за Михаила, регионы — за меня, и я слышал, как сквозь рев за Михаила в общий гул вплетается и растет другое. Как часть его же болельщиков, заведенная немыслимостью того, что видела, перетекает на мою сторону.

Я не давал этому себя коснуться. Это было не чудо, а выжатый всеми моими резервами результат трех лет нечеловеческих усилий.

Да, мне повезло во многом.

Повезло с кровью. Если бы мои родители не были Ясеневыми, даже будь я Практиком, никогда бы не смог достичь того же темпа роста, и мой Дар, открывшийся настолько рано и столько раз меня выручавший, вряд ли бы проявился.

Повезло с учителем. Встреча со Звездным была невероятным совпадением, буквально вселенской удачей, запустившей всю мою историю. Без нее, будь хоть тысячу раз наследником Ясеневых, я бы до сих пор жил в деревне как Сашка-Чучело.

Повезло с братом. Вирр, появившийся в моей жизни после трагической смерти его матери, не только стал моей психологической опорой и причиной двигаться дальше в некоторые моменты, но и источником Духа Зверя в голове, без которого я бы как минимум не создал тройное Ядро.

Все три этих удачи были невероятны по своей сути. Первая удача дала мне силу Практика. Вторая — силу Мага. Третья — силу Зверя.

Но сила сама по себе — это как кусок железа. Больше силы — больше кусок, только просто куском