Как только объявили конец третьего раунда, рухнул на месте, впав в подобие комы. Целители с ним тоже ничего не могут сделать. Только ждать, когда он сам очнется.

— Зачем он это делал? — спросил я. — Если знал, чем кончится.

Молчание было недолгим. Ответила снова Наталья.

— Потому что по правилам можно отдать свое место в раунде другому. — Она оттолкнулась от подоконника, сделала пару шагов и остановилась у изножья кровати. — Он нам сразу так и сказал. Если дойдет до семерки и если ты к финалу очнешься, он отдаст свое место тебе. Вот только теперь, если не очнется он сам, чтобы официально это объявить, то ни ты, ни он в финал не пройдете. Техническая дисквалификация.

Я смотрел на нее снизу вверх и не находил слов. Благо Катя меня опередила.

— Что с тобой произошло?

После этого вопроса все посмотрели на меня. Им нужно было объяснение. Но полного объяснения у меня для них не было. Была только легенда, которую я начал собирать еще там, в проулке, в самой гуще боли, и теперь оставалось ее проговорить.

— На меня напали.

Они подобрались.

— В тот вечер я пошел погулять, и на меня вышел человек. Не знаю кто. Он что-то в меня вложил, какую-то силу, чужую — я такой не видел и не понял. Она и продавила меня на прорыв. Я не выбирал, не готовил, не копил. Меня просто разорвало этой силой изнутри, и я прорвался, потому что иначе бы она меня убила.

Все, что я сейчас сказал, было правдой до последнего слова, но не всей. Не назвал лишь, кто вложил в меня черную звезду. Назови я его, и слух мог бы дойти куда не надо. Так что это я держал при себе и собирался держать долго.

— Прорыв вышел кривой, — продолжил, и тут тоже лгать почти не пришлось. — Насильный, нестабильный. Я не знаю, когда смогу расти дальше и смогу ли. И он что-то сделал с моими Кругами. Повредил. Сам не разберу, что у меня сейчас внутри: Второй это Круг, или половина, или вообще не пойми что.

— Надо заявить, — Артем подался вперед, и в нем проснулась прежняя горячность. — Тебя чуть не убили на турнире в столице. Надо идти к организаторам, поднимать шум.

— О чем заявить, Артем? — переспросил я спокойно. — Что на меня напали? Улик нет. Свидетелей нет. Я сам не назову, кто это был. Меня нашли в проулке, и все, что у меня есть, это слова. На планетарном турнире ради одного безродного мальчишки из уездной академии никто не станет переигрывать третий раунд и трогать финал. Не та я фигура.

— Но…

— И это в лучшем случае. В худшем поднимется вопрос, что вообще со мной такое, почему у меня в теле бушевала непонятная сила и непонятные Круги. И тогда мне напрямую могут запретить выходить на финал. От греха. — Я обвел их взглядом. — Я только что узнал, что у меня есть шанс на этот финал. Не отдам я его ради того, чтобы пожаловаться в пустоту.

Они помолчали.

— Значит, не заявляем, — подвел Яков.

— Не заявляем.

* * *

Завтра наступило быстрее, чем я хотел.

Благо тело восстанавливалось очень быстро, потому что никаких реальных повреждений не было. Была лишь скованность после прорыва, к тому же Столп, даже кривой и расслоенный, лил в меня силу, какой раньше не было и в помине. Под усталостью, слабостью и всем подобным я уже чувствовал ее — спящую, но готовую подняться, стоит только позвать.

Зона под трибунами стадиона. В последний раз. Низкие своды глушили рев толпы наверху до ровного дальнего гула, как будто над головой было не сто тысяч человек, а море в шторм. Нас пустили сюда потому, что мы как бы пришли с одним из семерых финалистов, с Яном. Только Яна с нами не было.

Он не очнулся.

— Сорок минут до выхода, — сказал кто-то из распорядителей, сверившись с бумагами, и ушел.

Каждый делал вид, что не смотрит в сторону прохода, и каждый смотрел туда. Минуты текли. Над нами рос гул. Распорядитель вернулся, другой, постарше, с цепочкой на груди и списком в руке.

— Начало через полчаса, — говорил он, не глядя ни на кого конкретно. — Участник от Вяземской Академии, Суворов. Если он не явится за пять минут до начала, место аннулируется.

Он собрался уходить, но тут за спиной распорядителя в темном проходе возникло движение.

Ян шел. Если это можно было назвать так. Он висел на плече санитара, обхватив его за шею, и медленно переставлял ноги по одной, будто отдельно вспоминал, как делается каждый шаг.

Белый почти до синевы, и рыжина на этом лице казалась чужой, веснушки проступали, как ржавчина на снегу. Глаза были полуоткрыты, и под ними залегла та чернота, какой не бывает от бессонницы. Он явно только что очнулся и сразу поспешил сюда, и по каждому шагу было видно, чего ему это стоит.

Распорядитель обернулся.

— Я здесь, — сказал Ян.

Голос был сорванный.

— Я Суворов. Финалист от Вяземской академии. — Он перевел дыхание. — Я явился в срок и в своем праве. И я отдаю это право участия Александру Червину.

В гулкой тишине под сводами слова прозвучали тяжело и окончательно.

Распорядитель посмотрел на список, на Яна, на меня. В лице у него ничего не дрогнуло.

— Передача права участником лично, в срок, при свидетелях, — проговорил он, будто отмечая галочки. — Это допустимо. Я доложу организаторам. Ожидайте подтверждения.

Он развернулся и ушел в проход.

Я подошел ближе. Санитар чуть подался назад, и я осторожно обнял Яна, будто он мог рассыпаться.

— Спасибо, — сказал ему.

Других слов не было, да и эти были малы, но я не нашел больше.

— Тебе нужнее, — выговорил Ян в ответ, и я ощутил, как он попытался усмехнуться, но не смог. — Мне бои нужны. А желания их роду мне без надобности.

Санитар подвел его к стене и помог сесть на низкую скамью, и Ян сел, привалившись затылком к камню, прикрыв глаза. Дышал он часто и неглубоко. Ребята обступили его — кто опустился рядом, кто принес воды.

На несколько минут под сводами стало тихо и тесно, маленький теплый круг в гулкой каменной пустоте. Я