нельзя сражаться. Его надо превратить в оружие. Нужно раскалить его в пламени сгоревшего прошлого, выковать тысячей ударов из сотни боев, закалить в чане с пролитой кровью и слезами потерь.

Только тогда получится что-то достаточно острое, чтобы встретиться в равном бою с первым гением планеты, взращенным родом с почти безграничными ресурсами, властью и возможностями.

Может быть, поэтому я сейчас так легко и естественно ощущал в руках эту огромную секиру. Потому что впервые почувствовал и прочувствовал, что я сам был таким же оружием, выкованным уже мной самим из нескольких удач моей жизни ударами множества тягот и невзгод?

И спустя минут десять стало понятно, что это оружие прочнее того, что выращено в теплице и обернуто драгоценным серебром.

Каждый прием Михаила, в котором он уплотнял свой Дух через особое телосложение, что жал его кристалл к пределу и делал лезвия тверже алмаза, а стены прочнее стали, стоил ему непропорционально много энергии.

Я видел, как с каждым таким приемом из его центра уходит больше, чем должно бы, как уплотнение пожирает резерв жадно и голодно. Он был гением, и он был силен, так что в обычном бою этого никто бы не заметил. Потому что обычный боец сдох бы куда раньше, чем дотянул Михаила до дна.

Но мои пламя и физика держались. После формирования Столпа четкие границы между энергиями Ядра, Кольца и Ока размылись, как минимум потому, что вся новая сила содержалась именно в Столпе. Поэтому его Дух я мог использовать на что угодно: хоть в Ядро для физики, хоть в Кольцо для пламени, хоть в Око для восприятия.

Но основа не изменилась. Я мог продолжать сражаться там, где Маг выдохся бы уже несколько раз. Разумеется, я тоже выдыхался, ведь у меня, в отличие от Наташи, не было почти буквально бесконечной энергии, впитываемой телом с той же скоростью, с какой она тратилась. Но я все-таки делал это куда медленнее Михаила.

Его рывки стали короче, кристалл вырастал медленнее, паузы между потоками удлинились, и в этих паузах он впервые начал дышать ртом. Пот выступил у него на висках и заструился по лицу, которое впервые за бой перестало выражать пустоту.

Кристалл, что он лепил теперь, выходил мутнее, без той алмазной чистоты, что в начале, а грани его плыли, словно силы уже не хватало стянуть форму до конца. Я начал навязывать свой темп. Перестал гоняться за его обманами и просто пошел вперед, сокращая дистанцию шаг за шагом, не давая ему оторваться и восстановиться, накрывая выбросами огня каждую попытку поставить опору и уйти.

Он ушел в глухую оборону, лепил стену за стеной, а я проламывал их одну за другой. Каждая стена под секирой шла трещиной от края до края, мутнела по излому и опадала, и алое пламя стекало по этим пластам, оплавляя их в труху прежде, чем они касались песка.

Всякому под куполом, и ему первому, стало очевидно: вскоре этот бой закончится.

И тогда он пошел ва-банк.

Замах я почувствовал Оком заранее — за целое мгновение до того, как он начался. Михаил собрал весь остаток, почти все, что у него еще было, в один-единственный удар.

Кристалл сошелся вокруг его посоха длинным, сверхплотным, сжатым его телосложением до предела и за предел копьем… Он метнул это копье прямо мне в грудь на скорости, на какой он не бил весь бой.

Я мог бы уйти, пусть и заплатил за это раной на боку или плече. Но не ушел, собираясь принять его лучший удар на себя, потому что считал его равным. Я должен был это сделать, чтобы потом, чем бы все ни кончилось, между нами не висело недосказанного.

Зажег весь Дух без остатка, рванулся вперед, встретил копье в лоб, взмахом подаренной секиры. Лезвие, окутанное ослепляюще-алым пламенем, встретилось с кристальным острием. Страшный, дикий удар вошел в меня, остановил и даже сдвинул назад на полметра, а в груди под доспехом что-то екнуло болью.

Но я устоял, а затем секира пересилила-таки копье-посох и вбила его в арену. Я увидел Оком, как опустели его Круги. Он почти выдохся, однако сдаваться не стал. Взмахнул рукой, создавая еще одну атаку, второй рукой притянул посох, наполненный его Духом, и снова начал отступать.

Не потому, что не был готов признать поражение, а потому, что хотел продолжать этот прекрасный бой, пока мог стоять. И я его прекрасно понимал, так что устремился следом, хотя мне этот удар тоже достался дорого: секира в руках впервые начала тянуть меня к земле.

В какой-то момент мы — Михаил, продолжающий отступать и атаковать меня кристаллами, и я, преследующий, — двигаясь по всей арене, оказались у того места, где стоял, дожидаясь конца нашей схватки, бледный Кирилл.

Михаил весь был сосредоточен на мне, не замечая ничего вокруг. Я в целом тоже, но, помня об увиденном черном пламени Кирилла, все-таки уделил ему часть внимания Ока. И как оказалось, не зря.

Между его ладоней внезапно вспыхнул темный огонь. Тот самый. Око обожгло той же маслянисто-вязкой нотой, только теперь ее было куда больше, и тянуло от нее не жаром даже, а каким-то сосущим холодом.

Воздух вокруг его ладоней задрожал и потемнел, и голубоватый свет купола в этом месте будто потускнел. Похоже, он по-тихому копил его всю драку и теперь выпускал разом в бок Михаилу, подгадав ту единственную секунду, когда тот был максимально не защищен от подобных ударов исподтишка.

В голове не было ни одной сложной мысли. Я не подумал про судью, про связь, про цену, про то, что бледный выносит сам себе приговор. Сейчас было одно короткое решение, уже принятое до осознания.

Он бьет в Михаила. Он хочет его убить. Михаил не увернется. Попадет — и Михаил мертв.

Не позволю.

Глава 10

Я бросился сам.

Кинулся всем телом наперерез, в узкий зазор между темным огнем и Михаилом, вытягивая вперед левую руку, потому что она была ближе к удару, чтобы выгадать те сантиметры, которых не хватало.

Секиру я держал за самый край древка, у пяты, на отлете, выводя оба лезвия плашмя на линию темного огня, как щит, и в последний миг окутал ее алым — всем, что у меня еще оставалось в резерве, до полной длины.

Темное встретилось с алым.

Кирилл тоже вложил в этот удар все до донышка, и после такой попытки ему все равно был конец. Оба пламени, мое