— Знаю, — ответил он. — Просто… я устал. Устал от того, что каждый наш шаг вперёд кто-то пытается превратить в два шага назад.

— Это Петербург, — напомнил я. — Здесь так было всегда. И полтора века назад — тоже.

Отец чуть усмехнулся. Он не знал, насколько буквально я это говорил. Но усмешка была — и это уже было хорошо.

* * *

Данилевский появился у нас вечером следующего дня.

Мы собрались в кабинете — я, отец, Данилевский. Лену я не стал звать: она в последнее время и так взвалила на себя слишком много, и новость о палках в колёса дворянства могла стать последней каплей. Сестрица заслуживала хотя бы несколько спокойных вечеров.

— Барон Антон Яковлевич фон Майдель, — произнёс Данилевский, раскрывая портфель и доставая бумаги. — Полагаю, это имя вам хорошо известно. Именно он подал возражение в комиссию три дня назад — то есть на следующий день после публикации списка награждённых в «Правительственном вестнике».

Я кивнул. Ожидаемо.

Барон Антон Яковлевич фон Майдель. Отец Эдуарда. Человек, который предлагал мне десять тысяч рублей за спасение жизни его сына и был оскорблён отказом.

Человек, получивший ожоги на лице из-за бракованных артефактов — и до сих пор считавший, что виноваты Фаберже, хотя наша невиновность была доказана судом.

Человек, чей сын проиграл мне дуэль.

Человек, чья мечта о помолвке Эдуарда с Аллой Самойловой разваливалась — и который, возможно, подозревал, что я имею к этому отношение.

Короче говоря — человек, у которого хватало мотивов, чтобы ненавидеть Фаберже так, как ювелир ненавидит зазубренный штихель.

— Формальное основание возражения? — спросил отец.

— «Недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения орденом Святой Анны первой степени», — процитировал Данилевский. — Барон утверждает, что победа на Императорском конкурсе не может считаться достаточным основанием для столь высокой награды. Ссылается на прецедент тысяча восемьсот девяносто второго года, когда орден был отозван у купца Зубатова после выяснения, что его заслуги были преувеличены.

— Зубатов тогда подделал документы, — я покачал головой. — Мы — победили на конкурсе при единогласном решении комиссии в присутствии двухсот человек. Это не одно и то же. Кроме того, орден нам пожалован личным решением императора.

— Разумеется, — Данилевский поправил очки. — Возражение барона не имеет юридической силы в строгом смысле. Орден пожалован лично государем, и оспаривать решение монарха — дело рискованное даже для дворянина. Но…

— Но оно может затянуть процесс, — закончил я.

— Именно. Комиссия обязана рассмотреть возражение, провести проверку, запросить дополнительные документы… Всё это — время. И барон это прекрасно знает. Ему не нужна победа — ему нужна задержка. Иными словами, он просто треплет вам нервы.

— И зачем ему это? — вздохнул отец, хотя прекрасно всё понимал.

— Месть, — ответил я. — Он понимает, что возражение не остановит наше дворянство. Но он может испортить нам праздник. Показать, что даже с орденом на груди мы для него — выскочки.

Данилевский перебирал бумаги. Отец смотрел в стену — туда, где висела старинная фотография мастерской.

— Стратегия противодействия, — сказал Данилевский, и его голос приобрёл тот деловой тон, который я больше всего ценил в нашем адвокате. — Возражение барона — бумажный тигр. Нам нужно ускорить процесс рассмотрения. Для этого необходима поддержка влиятельного дворянина, который мог бы замолвить слово перед комиссией. Не давить — именно замолвить. Показать, что род Фаберже имеет покровителей, и что возражение барона — личная вендетта, а не обоснованная претензия.

— И что же теперь, нам государю писать? — спросил отец.

— Не рекомендую, — Данилевский покачал головой. — Канцелярия Его Величества рассматривает обращения месяцами. Слишком много просителей, слишком мало времени. Мы скорее получим ответ от Дворянского собрания, чем из Зимнего.

— Великий князь? — предложил Василий, глядя на меня.

Я покачал головой.

Алексей Николаевич уже оказал мне великую милость — разрешение на досрочный экзамен. Являться к нему с очередной просьбой, не сдав ещё экзамена, — дурной тон. Великий князь дал мне шанс. Пока я этот шанс не реализовал — просить о новых одолжениях было бы… наглостью. А наглость — не лучшая стратегия в отношениях с императорской фамилией.

— Нет, — сказал я. — Великий князь так сделал для нас больше, чем мог.

— Тогда кто? — спросил отец.

— Графиня Шувалова, — ответил я без колебаний.

Данилевский чуть улыбнулся — одобрительно, как учитель, чей ученик дал правильный ответ.

— Наталья Романовна Шувалова, — повторил он. — Прекрасный выбор. Род Шуваловых — в первой части родословной книги, древнее дворянство. Графиня — родственница Эдуарда фон Майделя и прекрасно знает его отца. У неё есть выходы к нужным людям в Дворянском собрании, и она умеет действовать быстро. И, что немаловажно, она — ваш давний заказчик и покровитель.

— Я свяжусь с ней завтра, — кивнул я.

— Сегодня, — поправил Данилевский. — Каждый день промедления — день, который барон использует для укрепления своих позиций. Не давайте ему время, Александр Васильевич.

Адвокат был прав. Время — единственный ресурс, который нельзя восполнить. Ни деньгами, ни связями, ни орденами.

Данилевский ушёл, оставив копии документов. Я достал телефон и набрал знакомый номер.

— Дворец графини Шуваловой, — ответил знакомый голос Дуняши. — Слушаю вас.

— Добрый вечер. Александр Фаберже беспокоит. Могу ли я переговорить с её сиятельством? Дело срочное.

— Минуту, Александр Васильевич.

Через тридцать секунд в трубке раздался голос — резкий, бодрый, совершенно не старческий, несмотря на восемьдесят с лишним лет:

— Александр Васильевич! Какой приятный сюрприз. Надеюсь, вы звоните не для того, чтобы сообщить, что на Урале закончились изумруды?

— Это нам пока не грозит, ваше сиятельство. Я звоню по другому поводу. К сожалению, не столь приятному.

— Неприятности? — голос графини стал острее. — Рассказывайте. Я люблю чужие неприятности — они делают собственную жизнь интереснее.

Я коротко изложил ситуацию.

— Антон! — графиня фыркнула с такой силой, что, казалось, телефон вздрогнул. — Конечно, Антон. Кто же ещё! Этот человек — ходячее воплощение мелкой мстительности. Знаете, Александр Васильевич, я помню его ещё молодым офицерчиком. Уже тогда он был злопамятен и мелочен, как лавочник. Мой муж — покойный граф — говорил: «Антон Майдель обижается, как купец, а мстит, как дворянин: медленно, дорого и бессмысленно».

— Вы можете помочь, ваше сиятельство?

— Могу. И помогу.