белый конверт, надписал адрес Департамента и заклеил. Утром отправлю, и машина Департамента начнёт работать.

Глава 12

Петербургское дворянское собрание располагалось на Литейном проспекте, в здании, которое само по себе служило памятником сословной иерархии.

Трёхэтажный особняк в стиле ампир — белые колонны, фронтон с гербом Санкт-Петербургской губернии, чугунная решётка у входа и два каменных льва, которые смотрели на посетителей с тем же выражением, с каким смотрели на просителей и во времена моей первой молодости: снисходительно, но без энтузиазма.

Здание выполняло несколько функций.

Здесь заседало Дворянское собрание — орган сословного самоуправления, который избирал уездных предводителей, рассматривал прошения о внесении в родословные книги, проводил сословные выборы и, в общем, занимался тем, чем занимаются все бюрократические структуры.

Здесь же располагалась канцелярия губернского предводителя дворянства и архив родословных книг — от Рюриковичей до жалованного дворянства, — в которые нам предстояло вписать фамилию Фаберже.

Мы прибыли втроём: я, отец и наш бессменный адвокат Данилевский. Стряпчий выглядел, как всегда, безупречно: тёмный костюм, очки в золотой оправе, портфель из крокодиловой кожи и готовность к любому повороту событий.

Василий был в парадном костюме, со знаком девятого ранга на лацкане. Орден мы оставили дома — являться в дворянское собрание с орденом на груди было бы дурным тоном. Достаточно было грамоты — той самой, подписанной рукой государя и скреплённой печатью Капитула.

Внутри здание оказалось именно таким, каким я его представлял: мраморные полы, портреты губернских предводителей на стенах, запах старой бумаги и полированного дерева. Канцелярия располагалась на втором этаже — просторная приёмная с дубовыми стойками, за которыми сидели чиновники в мундирах.

Нас принял титулярный советник Рябинин — мужчина лет пятидесяти, лысеющий, но с аккуратными старомодными бакенбардами. Кабинетик у него оказался скромный — маленький, заставленный шкафами от пола до потолка.

— Итак, господа, что у нас здесь…

Рябинин разложил перед собой наши бумаги.

Грамота об ордене Святой Анны первой степени — оригинал в кожаном переплёте, с государственной печатью. Метрические свидетельства на каждого члена семьи. Свидетельство о браке родителей. Выписка из купеческой гильдии — подтверждение прежнего сословия, выписка из Гильдии артефакторов, подтверждающая ранг и профессию…

Рябинин изучал документы с тщательностью ювелира и придирчивостью графолога. Данилевский сидел напротив с невозмутимостью сфинкса — он готовил эти документы лично и знал, что придраться не к чему.

— Документы в полном порядке, — наконец, произнёс Рябинин, аккуратно складывая бумаги в стопку. — Грамота подлинная. Метрики — в порядке. Основание для внесения рода Фаберже в шестую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии — орден Святой Анны первой степени, жалованный лично Его Императорским Величеством…

— Каковы сроки рассмотрения? — спросил Данилевский.

— По регламенту — до трёх месяцев. Однако… — Рябинин замялся. Его пальцы, лежавшие на стопке документов, чуть дрогнули. Жест мелкий, но красноречивый: чиновник готовился сообщить нечто неприятное. — Однако я обязан вас предупредить. По вашему делу имеется возражение.

Мы с отцом удивлённо переглянулись.

— Возражение? — переспросил Данилевский.

— Одно из депутатских прошений оспаривает основания для внесения рода Фаберже в родословную книгу, — Рябинин говорил осторожно, подбирая слова. — Формулировка: «недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения».

Я почувствовал, как отец рядом со мной напрягся. Не вздрогнул, не выдал себя — просто стал жёстче, как металл, который закаливают в холодной воде.

— Кто подал возражение? — спросил я.

Рябинин поднял на меня глаза — и я увидел в них то, что видел у чиновников, зажатых между долгом и страхом: желание помочь и невозможность это сделать.

— Прошу прощения, Александр Васильевич, но я не имею права разглашать данную информацию. Таков регламент. Возражающая сторона имеет право на анонимность до момента официального рассмотрения.

— Анонимность? — Данилевский приподнял бровь. — Депутатское прошение может быть анонимным?

— Не анонимным — конфиденциальным, — уточнил Рябинин. — Имя заявителя известно комиссии, но не сообщается стороне, против которой подано возражение. Во избежание конфликтов, сами понимаете…

Во избежание конфликтов. Замечательная формулировка. Как будто конфликт не начался в тот момент, когда кто-то решил оспорить орден, жалованный лично государем.

— Возражение не блокирует процедуру, — поспешил успокоить Рябинин. — Но обязывает комиссию провести расширенную проверку. Это может увеличить срок рассмотрения. Вместо трёх месяцев — до шести. В некоторых случаях — до восьми.

Восемь месяцев вместо трёх. Кто-то хотел не остановить нас — а задержать. Набросать палок в колёса, которые только начали крутиться.

— Хочу заверить вас, — Рябинин понизил голос, — что орден Святой Анны первой степени, пожалованный лично государем, является одним из сильнейших оснований для внесения в родословную книгу. Комиссия будет объективна. Возражение будет рассмотрено, и… — он позволил себе полуулыбку, — я бы не стал излишне беспокоиться. Оснований для отказа я не вижу.

Утешение слабое, но хотя бы честное. Рябинин был из тех чиновников, которые не лгут — но и не говорят всей правды.

Мы поблагодарили его, получили расписку о принятии документов и вышли из кабинета.

На улице было солнечно и тепло — июньский Петербург не разделял наших тревог. Трамваи звенели, прохожие спешили по делам, цветочница на углу зазывала покупателей. Мы остановились у машины. Штиль ждал — как всегда, невозмутимый, с газетой, которую он, как всегда, не читал.

— Кто посмел? — спросил отец.

— Вопрос правильный, — кивнул я. — Кто в Петербурге настолько ненавидит нашу семью, чтобы оспаривать орден, пожалованный государем?

Данилевский крепче перехватил портфель.

— Я наведу справки. У меня есть контакты в канцелярии Дворянского собрания.

— Сколько это займёт времени? — спросил я.

Адвокат слегка улыбнулся.

— Два-три дня. Может быть, быстрее. Имя заявителя — не государственная тайна. Это внутренний документ Собрания, и доступ к нему имеют все члены комиссии. А члены комиссии — люди, и у людей бывают знакомые.

— Действуйте, — сказал я. — Чем скорее мы узнаем, кто за этим стоит, тем скорее сможем принять меры.

Данилевский кивнул, сел в свой автомобиль и уехал. Мы с отцом остались у машины.

Василий молчал. Смотрел на здание Дворянского собрания — на белые колонны, на каменных львов, на герб на фронтоне. Лицо его было неподвижным, как маска. Но я видел: костяшки пальцев побелели. Знакомый жест — сжатые кулаки. Контролируемая ярость мастера, который привык держать себя в руках.

— Отец, — сказал я тихо. — Мы справимся. Как всегда справлялись раньше.

Василий посмотрел на меня. Потом медленно