— Может. А может быть единственной ниточкой к мёртвому камню. Третий день тишина. Денис не может получить опись из Сыскного. Завьялов не перезванивал. Камень — неизвестно где. И вдруг — записка.

— И ты, конечно же, хочешь пойти, — вздохнула сестрица.

— Хочу.

— Один?

— Со Штилем.

Лена помолчала. Потом кивнула — коротко, решительно. Сестра не была из тех, кто пытается отговорить, когда понимает, что решение принято. Она была из тех, кто помогает это решение выполнить.

— Делай, что считаешь нужным. Но если не вернёшься к девяти — я звоню Денису, Завьялову, хоть самому великому князю, и вломлюсь в этот ресторан с охраной и адвокатом!

Я усмехнулся.

— Договорились. Но, думаю, это всё же не понадобится.

Штиль пил чай на кухне с Марьей Ивановной, что само по себе было событием почти невероятным. Кухарка, панически боявшаяся всех людей в форме и при должности, почему-то привечала нашего телохранителя. Возможно, дело было в том, что Штиль ел её пирожки с выражением лица, которое другие люди делали, лишь слушая Бетховена в филармонии.

Я показал ему записку. Штиль отставил чашку, взял листок — за край, не касаясь текста. Прочитал, перевернул, посмотрел на свет — видимо, проверял водяные знаки или скрытые надписи.

— Нет, — сказал он.

— Штиль…

— Анонимная записка. Без подписи, без печати, без обратного адреса. Приглашение в ресторан, где вы в последний раз встречались с убитым дипломатом. Александр Васильевич, это классическая вводная для засады.

— Я знаю, как выглядит засада, Штиль. Но мне нужно туда пойти.

— Зачем?

— Потому что в Петербурге бродит мёртвый камень, способный убить десятки, если не сотни, людей. Каждый день промедления — это риск. Я должен отработать все контакты.

Штиль молчал. Думал. Марья Ивановна тихо собрала чашки и исчезла — она безошибочно чувствовала моменты, когда нужно стать невидимой.

— Первое. Я иду с вами.

— Конечно.

— Второе. Группа 'Астрея’будет на подхвате.

— Хорошо, если тебе так спокойнее.

— Третье. Если что-то пойдёт не так — вы делаете то, что я скажу. Без обсуждений, без героизма. Если я говорю уходить, мы уходим. Немедленно.

— Ладно.

Штиль кивнул. Убрал один пирожок в карман и выпрямился.

— Я позвоню Милютину, — сказал он. — Группа будет готова.

И вышел из кухни — бесшумно, как всегда.

Идеальный телохранитель. Я бы не променял его на целый гарнизон.

* * *

Петербург жил обычной жизнью — трамваи звенели на рельсах, голуби клевали крошки у скамеек, ветер с Невы гнал по тротуарам обрывки газет. Обычный летний вечер.

Солнце висело высоко — белые ночи не давали городу потемнеть, и в шесть вечера было светло, как в полдень. Прохожие не спешили — лето, тепло, жизнь прекрасна. Дама в соломенной шляпке вела на поводке двух мопсов. Студент на скамейке читал книгу, заложив страницу травинкой. Старик продавал мороженое из тележки.

Штиль припарковался у арки во дворе «Нефритового журавля». Заглушил мотор, но не вышел — сначала окинул пространство цепким взглядом.

— Группа на месте, — он чуть коснулся наушника. — Ефимов — у арки. Козлов — у чёрного хода. Двое в резерве — на Литейном, серый фургон.

— Хорошо.

Я вышел из машины, пересёк двор — двадцать шагов по растрескавшемуся асфальту, мимо чугунной решётки и клумбы с чахлыми петуниями.

Красный бумажный фонарь у входа не горел. Тёмные окна, никакого движения за стеклом.

Ресторан не работал. Или — работал, но не для всех.

Я потянул дверь. Она подалась бесшумно, легко, как будто кто-то накануне смазал петли. За дверью — темнота. Не абсолютная — рассеянный свет проникал через окна, рисуя на полу прямоугольники серебристого света, — но достаточная, чтобы почувствовать: ресторан пуст. Или хочет казаться пустым.

Я вошёл и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть.

Красные лакированные колонны тускло поблёскивали в полумраке. Ширмы с пейзажами — горы, водопады, журавли в тумане — казались декорациями покинутого театра. Столики стояли пустые, без скатертей. Стулья — подняты на столы.

Ни музыки, ни запахов кухни, ни официантов. Мёртвый ресторан. Скелет красивого здания, из которого вынули жизнь.

Но не совсем мёртвый.

В глубине зала за ширмой мерцал свет. Тёплый, приглушённый — свет бумажного фонаря. Я уловил запах чая и двинулся вперёд мимо пустых столиков, барной стойки с опустевшими полками — бутылок не было, словно их вынесли или спрятали. Мимо стойки администратора — пустой, с потушенной лампой и стопкой визиток.

Шаги гулко отдавались в тишине. Я прошёл в дальний зал.

Дверь кабинки номер шесть была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет — бумажный фонарь, повешенный внутри, — и доносился запах жасминового чая.

Я толкнул дверь и вошёл.

Кабинка была та же. Те же стены, обтянутые шёлком с пейзажами. Тот же стол — чёрное дерево, лакированное, с инкрустацией перламутром. Та же обивка сидений — тёмно-красная, бархатная, с золотыми кистями.

Но за столом сидел не Лю Вэньцзе.

Меня дождидался администратор ресторана.

Я узнал его мгновенно. Тот самый китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера. Среднего роста, худощавый, лет пятидесяти ищи чуть больше — в полумраке было трудно определить возраст. Аккуратная стрижка, гладко выбритое лицо, тонкие губы, внимательные глаза.

На столе стоял глиняный чайник, две пиалы без ручек, бамбуковый поднос и блюдце с засахаренным имбирём. Всё — как в прошлый раз. Точная копия сервировки. Не случайность — послание. «Я знаю, как это было. Я продолжаю.»

Китаец поднялся при моём появлении. Поклонился — глубже, чем полагалось бы администратору ресторана. Значительно глубже.

— Александр Васильевич, — произнёс он. По-русски, с акцентом — мягким, певучим. — Благодарю, что приняли моё приглашение. Прошу, садитесь.

Я сел напротив. Не торопился — дал ему начать. Первое правило переговоров: тот, кто говорит первым, обычно говорит больше, чем собирался. Второе правило: наблюдай за руками. Руки китайца были спокойны. Никаких суетливых движений. Руки человека, владеющего собой.

— Моё имя — Чэнь Вэйминь, — продолжил китаец, разливая чай. — Я работал с господином Лю. Не как администратор этого ресторана — хотя и эту роль я исполнял. Должность распорядителя была моей… как это по-русски… легендой? Прикрытием?

— Понятно, — кивнул я. — Вы были его человеком.

— Я был его левой рукой. В Поднебесной левая рука — рука тени. Та, которую не видят, но которая действует. Правая рука —