не дрогнул, не покачнулся — как это бывает в романах. Мир просто стал другим. Как меняется вид за окном, когда гаснет последний фонарь: те же улицы, те же дома, но всё — в темноте.

Лю Вэньцзе был мёртв.

Человек, который несколько дней назад наливал мне улун из личных запасов. Который рассказывал об отце, умершем с резцом в руке. Который показал мне мёртвый сапфир в прозрачном контейнере и предложил заказ, способный изменить нашу судьбу.

Мёртв.

Я контролировал лицо — полтора века опыта не пропьёшь. Но рука, лежавшая на подлокотнике кресла, чуть сжалась. Завьялов это заметил. Разумеется, заметил. Он был из тех, кто замечает.

— Мы прорабатываем все контакты покойного в Петербурге, — продолжил следователь. — Ваша фамилия значится в его записной книжке. Номер телефона, дата — предположительно, вы встречались с ним несколько дней назад.

— Это так, — кивнул я. — Мы действительно встречались. Он пригласил меня поужинать.

Отец молчал. Он смотрел на Завьялова, и я видел, как за неподвижным лицом мастера работает мысль. Быстро, точно, безжалостно — как всегда.

Я повернулся к Василию.

— Отец, я побеседую с господами. Будь добр, возвращайся к маме. Объясни ей, что всё в порядке.

Отец помедлил — секунду, не дольше, словно сомневался, стоило ли оставлять меня наедине с этими зубастыми следаками. Потом кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Он понимал: подробности разговора с Лю были известны только мне, и лишние свидетели следствию ни к чему.

Мы остались втроём.

— Прошу, располагайтесь, господа. — Я занял место отца, а гостям предложил два кресла напротив. — Быть может, желаете кофе или чаю?

— Благодарю, Александр Васильевич, — покачал головой Завьялов и расположился в кресле напротив. — Мы бы не хотели отнимать много вашего времени. Как я понял, сегодня вы празднуете.

— Да, повод весомый.

— Мои поздравления.

— Благодарю.

Пичугин раскрыл блокнот на коленях и приготовил карандаш.

Я мысленно выстроил линию обороны. Говорить правду — но не всю. Не врать — но и не помогать больше необходимого. Коммерческая тайна — законное основание, а заказ Лю был именно коммерческой тайной. К тому же заказ, о котором не должен знать никто, — так хотел сам Лю.

— Александр Васильевич, расскажите, пожалуйста, об обстоятельствах вашего знакомства с господином Лю, — начал Завьялов. Тон нейтральный, деловой — стандартное начало.

— Мы познакомились на Императорском конкурсе ювелиров-артефакторов, — ответил я. — Господин Лю присутствовал в составе экспертной группы как консультант от китайской стороны. Наша семья победила в конкурсе — работа «Жемчужина мудрости» заняла первое место.

Пичугин записывал. Карандаш двигался быстро — наработанный почерк, стенографические сокращения. Профессионал.

— После конкурса господин Лю связался с вами?

— Да. Позвонил в тот же вечер. Поздравил с победой и предложил встретиться для обсуждения возможного заказа.

— Когда и где состоялась встреча?

— Через два дня после конкурса. Ресторан «Нефритовый журавль» на Литейном проспекте.

— Кто присутствовал?

— Только мы вдвоём. Обслуживал нас официант ресторана, его имени я не знаю.

— О чём именно шла речь? — Завьялов подался вперёд. — Какой заказ обсуждался?

— Прошу прощения, но я не могу в полной мере раскрыть содержание переговоров, — ответил я ровно. — Господин Лю настаивал на полной конфиденциальности. Это условие было озвучено в самом начале встречи. Могу лишь сказать, что речь шла о создании ювелирного изделия для личного пользования.

Завьялов посмотрел на меня — оценивающе, без давления. Опытный следователь не жмёт там, где чувствует стену. Он обходит. Или возвращается позже — с инструментами.

— Коммерческая тайна?

— Именно так. Готов подтвердить это в письменной форме, если потребуется.

— Хорошо. Скажите, в ходе встречи господин Лю упоминал кого-либо, кто мог бы желать ему зла? Угрозы, враги, конфликты?

Я задумался. Лю говорил о шпионах — «шпионы повсюду». Говорил о документах, которые не должны попасть в чужие руки.

— Нет, — ответил я. — Конкретных имён или угроз он не упоминал. Но он был… осторожен. Выбрал ресторан с хорошей звукоизоляцией, настаивал на приватности. Тогда мне показалось, что это дипломатическая привычка, а не страх.

Завьялов зафиксировал ответ взглядом — но не стал дожимать. Вместо этого задал ещё несколько вопросов: связывался ли Лю со мной после встречи, планировались ли дальнейшие контакты, знаком ли я с другими членами китайской делегации.

— Каким образом он погиб? — спросил я.

Завьялов посмотрел на меня — долго, внимательно.

— Обстоятельства устанавливаются, — ответил он формулой, которая не сообщала ровным счётом ничего. — Скажу лишь, что мы рассматриваем все версии.

Все версии. В переводе с языка следствия — убийство не исключено. Или даже: убийство — основная версия, но мы не хотим, чтобы вы об этом знали.

Завьялов поднялся, протянул визитную карточку — плотный картон, строгий шрифт, номер телефона.

— Благодарю за сотрудничество, Александр Васильевич. Прошу быть доступным для возможных дополнительных вопросов. И рекомендую не покидать город в ближайшие дни.

— Не планировал, — ответил я.

Мы обменялись рукопожатиями. Пичугин закрыл блокнот, спрятал карандаш за ухо — жест, который разрушил весь его казённый облик и сделал похожим на мальчишку-газетчика.

Я проводил их до двери. Завьялов обернулся на пороге.

— Ещё раз прошу прощения за визит в такой день.

Он знал. Разумеется, знал. Следователь Сыскного отделения, который не знает, что происходит в Зимнем дворце, — профнепригоден.

— Благодарю, — кивнул я и закрыл дверь.

Семья ждала в гостиной. Ужин был забыт — стол в столовой стыл, жаркое Марьи Ивановны неумолимо превращалось из кулинарного шедевра в холодное месиво.

Я вошёл и сел в кресло. Четыре пары глаз уставились на меня с выражением, которое я уже научился распознавать: смесь тревоги, любопытства и готовности к худшему.

— Лю Вэньцзе мёртв, — сказал я без предисловий. Найден в гостинице «Европейская» сегодня утром. Следствие прорабатывает контакты. Мы были в его записной книжке.

Отец опустил глаза. Не от страха и не от горя — от понимания. Он уже знал, о чём я думаю. Он думал о том же.

— Мёртвый камень, — произнёс Василий негромко, но весомо, как произносят диагноз. — Кто-то знал о нём. И, возможно, решил заполучить его.

Мать побледнела. Разом, как выцветает ткань на солнце. Для Лидии Павловны слова «мёртвый камень» были не абстракцией, не геммологическим термином. Это были месяцы угасания, серое лицо в зеркале, дрожащие руки, которые не держали