для Лены пауза, которая обычно не молчала дольше двух секунд.

— Лена?

— Я здесь. Просто… села. Анна первой? Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Потомственное…

— Для всей семьи. Навсегда.

Лена всхлипнула. Моя железная, несгибаемая, деловая сестра, которая не плакала на совещаниях, почти не переживала на экзаменах и держалась, когда на нас столько раз нападали, — всхлипнула.

— Пошлю к мадам Лурье за игристым, — сказала она, собравшись. — Самым лучшим. Скажу Марье Ивановне, что нужен стол. И Денису позвоню, приглашу… Вы только приезжайте поскорее.

— Скоро будем, дорогая.

Я отключился и уставился в окно.

Штиль вёл машину по Невскому — ровно, спокойно, чуть медленнее обычного, стараясь не лавировать в вечно загруженном потоке. Видимо, понимал: некоторые моменты нельзя ускорять.

Я смотрел в окно. Петербург — солнечный, летний, прекрасный. Купола соборов блестели на фоне голубого неба, шпиль Адмиралтейства горел золотом, облака были белыми и лёгкими, как нефритовые облака на постаменте нашего яйца.

Всё сходилось. Все линии — переплетались. Орден, дворянство, государственная миссия, визит китайского императора, предложение Лю Вэньцзе, мёртвый камень, тренировки с Барсуковым, экзамен на восьмой ранг. Как контуры на чешуйках яйца: каждый отдельно — ничто.

Но вместе — шедевр.

Осталось только правильно всё настроить и заставить работать на нас.

Глава 8

Штиль подрулил к дому на Большой Морской, и я понял: новость нас опередила.

Дворник Степаныч — вечно угрюмый мужик с лицом, словно высеченным из карельского гранита, который за годы работы у нас ни разу даже не улыбнулся, — стоял у подъезда и скалился, щурясь от солнца и сверкая золотым зубом.

Событие такой же вероятности, как Штиль, читающий стихи. Или пролёт кометы. Впрочем, шансов, что над Петербургом пролетит яркая комета, было куда больше.

Значит, уже знает. В Петербурге новости разлетались быстрее штормового ветра: наверняка Лена побежала рассказывать матери, разговор услышал кто-то из слуг или конторских служащих, а там спустилось до мастеров — и вот, даже Степанычу кто-то шепнул.

Не стоит недооценивать слухи.

— Поздравляю, Василий Фридрихович, — Степаныч поклонился отцу с торжественностью, которой я от него не ожидал. — Слышал, орден получили. От самого государя. Анну жаловали, говорят…

— Да, первой степени, — отец кивнул, немало удивлённый реакцией дворника. — Благодарю, Степаныч,

— Заслуженно, — дворник кивнул с видом эксперта. — Ой, заслуженно. Я, вон, всегда говорил жене: Фаберже — это люди. Настоящие люди. У таких дворы мести не стыдно!

Я мысленно отметил: Степаныч «всегда говорил» — это, конечно, было преувеличением, но мысль в целом была правильная. Настоящие люди. Звучало хорошо.

Мы поднялись по лестнице. Дверь квартиры распахнулась, едва наши ноги ступили на этаж. На пороге стояла взволнованная Лидия Павловна.

В домашнем платье и накинутой на плечи шали, с влажными глазами и лицом, которое светилось так, что лампы в прихожей можно было выключить. Она не произнесла ни слова — просто шагнула навстречу мужу и обняла его.

Василий так и замер — с орденской коробкой в одной руке и папкой Баранова в другой. Обнять жену физически не мог. Я молча забрал у него и коробку, и папку, давая им возможность насладиться моментом. Отец обнимал мать крепко, долго, молча — как обнимают люди, которые прошли через все бурные потоки и, наконец, добрались до берега.

Мать плакала — тихо, счастливо, уткнувшись лицом в плечо мужа. И эти слёзы счастья были ценнее любого ордена.

Лена появилась из-за маминой спины — глаза успели высохнуть, но я заметил красноту. Вечный блокнот подмышкой, строгий костюм и причёска, но выражение лица у неё было совсем не деловое. Мягкое. Почти нежное. Сестра обняла отца, а потом меня.

— Игристое охлаждается, — шепнула она мне на ухо. — Стол будет готов через два часа, Марья Ивановна снова что-то задумала. И Денис будет к семи. А ещё я уже набросала предварительный план мероприятий на ближайший месяц. Двенадцать пунктов.

— Ты хоть когда-нибудь можешь перестать думать о работе? — улыбнулся я, обнимая сестру за плечи и разворачивая в направлении коридора.

— Не уверена. А нужно?

— Вообще-то да.

Собственно, те немногие моменты, когда Лена переставала быть машиной по стратегическому планированию, были связаны с Денисом. В его обществе сестрица наконец-то забывала о лежащей на её плечах ответственности и превращалась в женщину.

Хорошо бы видеть её такой почаще. Я всё ещё считал, что Лене не стоит взваливать на себя так много. Но сестрица жила с девизом: «если хочешь, чтобы всё было сделано хорошо, сделай это сам». Делегирование полномочий? Нет, не слышала.

Мы прошли в гостиную и расселись на диванах, вокруг журнального столика, как сидели сотни раз до этого. Но сегодня всё было иначе. Не мебель, не комната, не свет из окна. Мы стали другими. Семья, которая утром вышла из этого дома купцами, а вернулась дворянами.

Отец молча положил коробку с орденом на столик — успел снять его, пока мы ехали в машине. Мать смотрела на неё — как на новорождённого: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

— Покажи, — попросила она тихо.

Василий открыл коробку. Орденский знак — крест святой Анны первой степени лежал на синем бархате — красная эмаль, золотой ободок, бриллианты и рубины по углам. Рядом — серебряная восьмиконечная звезда, усыпанная бриллиантами. И — лента, красная, широкая, сложенная аккуратными петлями.

Мать протянула руку и коснулась звезды — кончиками пальцев, осторожно, как касаются святыни.

— Какая красивая, — прошептала она.

— Казённая работа, — не удержался отец. — Закрепка, конечно, крапановая, без фантазии. Эмаль — горячая, интересная, но слой тонковат. Мы бы сделали лучше.

Я рассмеялся. Мать — тоже. Лена фыркнула. Грандмастер девятого ранга оценивал орден из рук государя — как ювелирное изделие. Профессиональная деформация в чистом виде.

* * *

Через полчаса мы спустились в мастерскую и… попали в засаду.

Все сотрудники — от мастеров до счетоводов, от подмастерьев до продавцов из магазина — уже ждали. Стояли полукругом в главном зале у центрального верстака в рабочих фартуках и без, с выражениями лиц, в которых смешались гордость, радость и нетерпение.

Знали. Конечно, знали. В доме на Большой Морской такие секреты долго жить не могут.

Едва Василий переступил порог, раздались аплодисменты. Негромкие, рабочие, ритмичные — как стук молотков по наковальне.

В центре стоял Воронин. Видимо, его назначили главным делегатом — или он сам вызвался, что для робкого Воронина