даже карандаша. Кулон с изумрудом на её груди тревожно мигнул, отозвавшись на состояние хозяйки.

— Василий, — мать посмотрела на отца. — Что за мёртвый камень? О чём вы мне не рассказали⁈

Отец переглянулся со мной. Я кивнул — смысла скрывать не было.

Василий рассказал — коротко, без лишних деталей. О встрече с Лю, о заказе, о чёрном сапфире из провинции Юньнань. Мать слушала молча, и с каждым словом её лицо становилось всё более неподвижным — маска, за которой пряталось нечто, не предназначенное для посторонних глаз. Даже для семьи.

— Выходит, заказ отменяется… — заключила Лена.

Само собой.

— Формально — да, — ответил я. — Заказчик мёртв, договора мы не подписывали, аванса не получали. Юридически мы свободны.

— А не формально? — уточнил отец.

— А не формально мы имеем проблему. И проблема — не заказ.

Я встал и прошёлся по гостиной. Привычка, которую унаследовал от Василия — или, точнее, которую разделял с ним. Думать на ходу.

— Лю мёртв. Камень — неизвестно где. Если убийца забрал контейнер — камень в изоляции, непосредственной угрозы нет. Если забрал сапфир без контейнера или контейнер повреждён — мёртвый камень на свободе. В Петербурге. Без изоляции.

— Господи… — прошептала мать.

— Следствие может не знать, что искать, — продолжил я. — Они видят убийство дипломата. Шпионаж, ограбление, политический мотив — стандартные версии. Но мёртвый камень — не их профиль. Они могут найти его случайно — или не найти вовсе. И тогда рано или поздно этот сапфир окажется в чьих-то руках. В руках человека, который не знает, с чем имеет дело.

— Или, наоборот, слишком хорошо понимает, — отозвался отец.

— Как было с мамой, — тихо сказала Лена.

— Как было с мамой, — подтвердил я.

Повисла тяжёлая, вязкая, тишина — как расплавленный свинец. Каждый в этой комнате помнил, что значит «мёртвый камень».

— Ты рассказал о камне следователю? — спросил Василий.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это уйдёт в протокол, а из протокола — дальше. Информация о мёртвом камне в чужих руках — опаснее самого камня. Начнётся охота. Охотники могут быть разные — от Гильдии до людей, которым камень нужен совсем для других целей. Чёрный рынок, шпионаж, оружие.

— Тогда что ты предлагаешь? — отец смотрел на меня тем взглядом, который я хорошо знал: оценка мастера, который принимает решение на основании всех факторов.

Я помолчал. Потом сел обратно в кресло.

— Пока — ничего. Наблюдаем. Ждём результатов следствия. Но если кто и должен знать об этой угрозе, так это Денис Ушаков.

— А если камень уже в чьих-то руках? — мать сжала руки на коленях.

— Мёртвые камни не умеют прятаться. Рано или поздно они себя проявляют.

Мать посмотрела на меня — и в её глазах было нечто, что я видел очень редко. Не страх. Не тревога. А усталость. Усталость женщины, которая слишком хорошо знала: в этой семье покой — понятие временное.

Пока все ждали прибытия Дениса, я вышел на балкон — тот же самый, на котором стоял несколько дней назад, когда Лю позвонил впервые.

Те же белые ночи, то же перламутровое небо, тот же запах дождя и цветущей липы. Город жил своей жизнью, и ему не было дела до дипломатов, мёртвых камней и проблем семьи Фаберже.

Я стоял и думал. Не планировал, не просчитывал — именно думал. Позволял мыслям течь свободно, как вода, которую я пока не научился контролировать.

Лю Вэньцзе мёртв. Убит — в этом я почти не сомневался. Дипломаты не умирают в гостиницах от естественных причин, а если и умирают, то Сыскное отделение не является на дом к их знакомым в день государственной церемонии.

Вопрос первый: кто это сделал?

Лю говорил о шпионах. Документы, которые он хотел защитить, — дипломатические, политические. Может быть — военные. Убийство ради информации? Возможно. Но тогда мёртвый камень — побочный трофей. Случайная находка. Убийца мог не знать, что это такое, и забрать контейнер как ценность — металлический кейс с кодовыми замками выглядит многообещающе.

А если убийство было совершено как раз ради камня?

Кто знал о нём? Лю. Его слуга, который принёс кейс в ресторан. И, возможно, ещё кто-то. Информация — как вода: всегда находит щели.

Если камень оказался в руках профессионала — плохо, но терпимо. Профессионал знает, с чем имеет дело, и не станет вскрывать контейнер голыми руками.

Если в руках дилетанта — катастрофа. Мёртвый сапфир размером с перепелиное яйцо, без изоляции, выбрасывает волну в радиусе двух метров. Любой, кто окажется рядом, потеряет силы. А если прикоснётся, то получит удар, сопоставимый с тем, что получила мать.

А если камень попадёт на чёрный рынок? Если, что хуже, его продадут как редкий тёмный сапфир? И новый владелец купит смерть, не подозревая об этом.

Наконец, тишину квартиры разрезала трель дверного звонка. Потерявшая аппетит семья вышла в прихожую. Я последовал за ними.

В дверях появился раскрасневшийся Денис с бутылкой дорогого французского игристого в одной руке и пышным букетом роз — в другой.

— Прошу прощения за опоздание! — Он первым делом вручил цветы матери, передал бутылку Лене и крепко пожал руку отцу. — Василий Фридрихович, мои искренние поздравления! Анна первой степени — это… Я даже не подберу слов. Горжусь вами. Горжусь, что знаком с вашей семьёй!

Отец кивнул — сдержанно, но тепло. Лена приняла бутылку и улыбнулась Денису так, как улыбалась только ему — мягко, без обычной деловитости. Мать прижала букет к груди и поблагодарила.

— Марья Ивановна, будьте добры, подогрейте ужин, — попросила мать.

— Уже бегу, Лидия Павловна, уже бегу, — кухарка исчезла в направлении кухни с решимостью полевого хирурга.

Денис повернулся ко мне — и осёкся. Улыбка сползла с его лица, как краска с мокрого холста. Он знал меня слишком хорошо. Знал моё «рабочее» выражение лица, знал «праздничное», знал «боевое». А сейчас видел то, которого не было ни в одной из привычных категорий.

— Саша, — произнёс он тихо. — Что случилось?

Лена тоже посмотрела на меня — и по её лицу я понял: сестра ждала этого момента. Ждала, когда я расскажу Денису то, о чём семья уже знала.

— Пойдём в кабинет, — сказал я. — Пока Марья Ивановна спасает горячее, нам нужно поговорить.

Денис кивнул. Без вопросов, без уточнений —