Более того — с удовольствием. — Графиня хмыкнула. — Председатель комиссии Дворянского собрания — Пётр Аркадьевич Строганов. Мы с ним знакомы… давно. Очень давно. Он был другом моего мужа — они вместе учились в Пажеском корпусе. Я позвоню ему завтра утром. Не просить — а сообщить, что возражение барона Майделя есть не что иное, как личная месть, не имеющая отношения к заслугам вашей семьи. Строганов — человек порядочный. Он не станет задерживать дело из-за капризов обиженного барона.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Не благодарите, пока результата нет. И, Александр Васильевич…

— Да, ваше сиятельство?

— Передайте отцу мои поздравления с орденом. Заслуженно. И скажите ему, что я намерена заказать у Дома Фаберже новый дамский комплект.

— Непременно передам, ваше сиятельство.

— Вот и славно. Спокойной ночи, молодой человек. И не переживайте из-за Антона Яковлевича. Я с ним разберусь.

Трубка щёлкнула. Графиня положила её с той же решительностью, с которой, вероятно, командовала прислугой, управляла имениями и приводила в трепет всех баронов на свете.

* * *

Утро следующего дня я уже был в тренировочном зале Барсукова.

Пятнадцать полноценных тренировок, литры пота, тонны упорства. И — видимый результат.

— Четыре стихии. Удержание на максимум, — скомандовал Барсуков, как обычно, без предисловий.

Я собрал конструкцию. Секунда. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять…

На двадцать шестой я почувствовал знакомое натяжение — вода начинала подтекать. Но вместо того, чтобы отпустить, я сжал контроль. Перераспределил давление. Компенсировал слабое место воздушным потоком — трюк, который придумал сам, на одной из вечерних тренировок. Вода стабилизировалась.

Тридцать пять…

Я отпустил конструкцию на сороковой секунде — контролируемо, чисто. Барсуков посмотрел на секундомер, потом на меня и кивнул с лёгким, едва заметным наклоном головы, который в исполнении Барсукова был эквивалентом стоячей овации.

— Сорок секунд, — произнёс он. — Стабильная четырёхслойная конструкция. С компенсацией через воздух — умно.

— Спасибо, Фёдор Владимирович.

— Благодарить будете, когда сдадите экзамен. Если темп сохранится — шанс у вас есть. Хороший шанс, но не стопроцентный. Экзамен — это не тренировочный зал. Там будет давление. Не моё — чужое. Пять пар глаз, каждая из которых ищет слабое место. И они его найдут. Ваша задача — чтобы это слабое место было недостаточно слабым для провала.

— Понял.

— Ещё три подхода.

Мы продолжили. Второй подход — тридцать восемь секунд. Третий — тридцать шесть: сказывалась усталость. Четвёртый…

На четвёртом подходе я собрал конструкцию, удержал тридцать секунд, но на тридцать первой что-то изменилось. Не в стихиях — во мне.

Резкая, острая боль вспыхнула в переносице, как будто кто-то ткнул промеж глаз раскалённой иглой. Мир перед глазами качнулся — влево, вправо, как палуба корабля в шторм. Я моргнул — и увидел красное. Красные капли на белых плитах пола.

Кровь хлестала из носа. Не капала, а именно хлестала потоком, как будто внутри прорвало плотину.

Конструкция рухнула — разом, неконтролируемо. Камни посыпались, огонь погас, вода растеклась, воздух рассеялся. Я покачнулся, но Барсуков мгновенно оказался рядом. Подхватил за плечо, усадил на скамейку, сунул мне под нос полотенце.

— Голову прямо. Дышите ртом.

Я прижал полотенце к лицу. Белая ткань мгновенно стала красной. Голова кружилась — не сильно, но ощутимо, как после трёх бокалов шампанского на пустой желудок. Перед глазами плыли чёрные точки.

Барсуков присел передо мной. Взял за запястье — проверял пульс. Лицо — напряжённое, сосредоточенное. Ни паники, ни суеты — военная выучка.

— Пульс учащённый, но ровный, — констатировал он. — Давление, скорее всего, подскочило. Кровотечение из носа — классический признак критической перегрузки стихийных каналов. Когда началось головокружение?

— На тридцать первой секунде, — ответил я через полотенце. Голос звучал гнусаво.

Барсуков нахмурился.

— Александр Васильевич, это первый сигнал. Тело просит вас остановиться. Энергетические каналы вышли на предел нагрузки. Ещё немного — и начнётся микроповреждение стенок каналов. А за микроповреждениями — каскадное разрушение. А за ним…

— Стихийное выгорание, — закончил я.

— Не обязательно. Но риск повышается. — Барсуков встал и посмотрел на меня сверху вниз — тем взглядом, который я видел у врачей, когда пациент пытается встать с постели раньше времени. — Тренировка окончена. Сегодня, завтра и послезавтра — полный отдых. Никаких стихий. Вообще никаких, включая зажигание свечей и создание лёгкого ветерка. Три дня абсолютного покоя.

— Фёдор Владимирович, у меня экзамен через…

— Через двенадцать дней. Я умею считать. И именно поэтому приказываю вам отдыхать. — Голос Барсукова стал жёстче. — Три дня отдыха сейчас — и вы восстановитесь. Продолжите тренироваться с кровотечением — и через неделю окажетесь в больнице, а об экзамене придётся забыть. И разрешение великого князя будет потрачено впустую. А я буду объяснять Алексею Николаевичу, почему допустил это.

Он был прав. Я это знал — и головой, и опытом полутора веков. Мёртвый камень может подождать три дня. Экзамен — тоже. Тело — нет.

Кровотечение остановилось через пять минут. Голова перестала кружиться ещё через десять. Но ощущение осталось — тупое, ноющее давление в переносице и висках, как будто кто-то надел мне на голову шлем на размер меньше.

— Спать, есть, гулять, — Барсуков перечислял, загибая пальцы. — Никакого кофе — он сужает сосуды. Никакого алкоголя. Много воды. Мясо, рыба, овощи. Фрукты. Если через три дня кровотечение не повторится, возобновим тренировки в щадящем режиме. По часу, не больше. И постепенно выйдем на прежний уровень к экзамену. А если повторится…

Барсуков посмотрел на меня. Молча. И в его молчании было больше, чем в любых словах.

— Не повторится, — сказал я.

Не потому, что был уверен. А потому, что альтернативы не было.

Глава 13

Три дня без магии оказались труднее, чем три недели тренировок. Тело, привыкшее к ежедневным нагрузкам, требовало стихий — как организм курильщика требует табака. Руки зудели, пальцы непроизвольно складывались в жесты формирования конфигураций, и я ловил себя на том, что тянусь к воде в стакане не рукой, а потоком. Приходилось себя одёргивать.

Барсуков был прав: отдых необходим. Каналы восстанавливались — давление в висках исчезло к концу второго дня, а утром третьего я проснулся с ощущением лёгкости, которого не испытывал две недели. Тело было благодарно. Тело умнее головы — это я понял ещё полтора века назад, но каждый раз забывал, увлекаясь работой.

Зато вынужденный простой позволил заняться делами, которые не требовали