— Выставка наших работ? — предложил отец.

— Это уже было на презентации браслетов. Повторяться — дурной тон.

— Живая демонстрация мастерства, — сказала мать. — Василий мог бы показать работу с камнем. Прямо на глазах у гостей — создать что-нибудь.

— Рискованно, — покачал головой отец. — Работа с камнем требует сосредоточенности. Публика, шум, музыка — не лучшие условия.

— А если не полноценную работу, а мастер-класс? — предложила Лидия Павловна. — Короткий, зрелищный. Возможность самостоятельно создать небольшой, но памятный артефакт…

Идея была интересная. Показать высшему обществу не результат, а процесс. Не украшение на витрине, а руки мастера за работой. Это было… свежо. Необычно. И — при правильной подаче — незабываемо.

— Есть ещё вариант, — сказал я. — Благотворительный аукцион. Несколько изделий из нашей коллекции — не самые дорогие, но эффектные — выставляются на продажу. Вырученные средства идут на благотворительность. Детские дома, больницы, стипендии для молодых мастеров. Это и зрелище, и добрый жест, и освещение в новостях — журналисты любят благотворительность.

— Мне нравится, — Лена строчила в блокноте. — Аукцион и мастер-класс. Одно — для души, другое — для глаз. Вместе — убойное сочетание.

— И музыка, — добавила мать. — Нужен хороший оркестр. Струнный квартет для ужина, полный оркестр для бала. Я могу порекомендовать…

— Мама, ты великолепно играешь на скрипке, — напомнила Лена. — Может, выступишь? Одно выступление. Раньше ведь хозяйки дома нередко садились за инструмент…

Мать покраснела — впервые за долгое время. Потом улыбнулась:

— Если вы настаиваете… Могу сыграть Чакону Баха. Но чур Лена мне аккомпанирует!

— Семейное выступление, — я кивнул. — Мать и дочь. Это… сильно. И вполне в духе старых дворянских традиций.

Лена улыбнулась — мягко, без обычной деловитости. Редкий момент, когда сестра позволяла себе быть не стратегом, а дочерью.

— Хорошо. Итого: дворец Белосельских-Белозерских, сто пятьдесят гостей, ужин, бал, мастер-класс и благотворительный аукцион, семейное музыкальное выступление, оркестр, танцы… Список гостей — в работе. Примерные сметы составлю к завтрашнему утру…

Мы обсуждали детали ещё минут сорок — меню, цветы, оформление зала, дресс-код, рассадку. Мать настаивала на живых цветах — розы и пионы, белые и кремовые. Отец хотел, чтобы в зале были выставлены несколько наших лучших работ — не для продажи, а для атмосферы. Лена считала, что нужны фотографы — и не один, а три: для зала, для гостей и для закулисья.

— И пресса, — добавила она. — Но контролируемая. Два-три проверенных журналиста с аккредитацией. Никаких папарацци, никаких жёлтых газет. Только те, кому мы доверяем.

В этот момент зазвонил мой телефон.

Я посмотрел на экран. Номер знакомый — Дядя Костя.

— Прошу прощения, — сказал я семье и вышел в коридор.

— Александр Васильевич, — голос Константина Филипповича звучал иначе, чем обычно. Без привычной хрипотцы и без иронии. Так он говорил, когда дело было серьёзным. — Я нашёл кое-что интересное по поводу вашего камня. Нужно встретиться.

Глава 14

Дядя Костя ждал меня не в «Англетере», а на Апраксином дворе — в том самом кафе, с которого когда-то началось наше знакомство.

Видимо, информация была такого свойства, что Константин Филиппович предпочитал обсуждать её на своей территории, где каждый угол простреливался, каждый вход контролировался и каждый случайный посетитель проверялся на три поколения вглубь.

Штиль припарковался у знакомой арки. Со стороны Садовой улицы Апраксин двор выглядел почти респектабельно — витрины магазинов были начищены до блеска, сомнительные личности забились подальше во дворы, а запах свежего хлеба из пекарни на углу мешался с запахом кожи, табака и дешёвого одеколона.

Штрих — вечный ординарец Дяди Кости в неизменной кепочке, — встретил нас у входа в «Касабланку».

— Здрааавствуйте, Александр Васильевич, — протянул он гнусавым голосом и смерил моего телохранителя пристальным взглядом. — И тебе, бугай, не хворать. Шеф, эцсамое, ждёт.

Он провёл нас через зал кафе мимо столиков с клетчатыми скатертями прямиком в кабинет. Оставив Штиля и телефон двум громилам у дверей, я вошёл.

Дядя Костя сидел за столом в своём обычном облике: дорогой костюм-тройка, платиновые запонки, аккуратная стрижка и выражение лица человека, который знает больше, чем говорит. Это было его профессиональное качество — как у ювелира точность, а у снайпера терпение.

Перед ним на столе стоял ноутбук, и хозяин отставил его в сторону при моём появлении.

— Александр Васильевич, — Дядя Костя поднялся и пожал мне руку. — Присаживайтесь. Кофе? Штрих, организуй.

Штрих исчез и вернулся через минуту с подносом — три чашки, кофейник, сахарница. Кофе в «Касабланке», как и всегда, был превосходным.

— Итак, — Константин Филиппович вернулся на место и развернул ноутбук экраном ко мне. — По вашему вопросу нашлось кое-что интересное. Точнее — кое-кто.

— Слушаю.

Дядя Костя усмехнулся.

— Начну с того, что на чёрном рынке ваш сапфир не всплывал. Ни в Петербурге, ни в Москве, ни на закрытых аукционах в Европе — я проверил через свои каналы. Камень не продавали. Либо его ещё не выставляли, либо тот, кто его забрал, не собирается продавать. Второе — вероятнее.

Он открыл свёрнутое окно видеозаписи на весь экран. Запись стояла на паузе.

— Потому что человек, который убил ради камня, вряд ли станет его сбывать за деньги. Деньги — мотив воров. А здесь — что-то другое. — Дядя Костя сделал паузу, отпил кофе. — Но я нашёл другое. Не камень, а след того, кто мог его забрать.

Он нажал на клавишу, и видеозапись ожила.

Чёрно-белое изображение, зернистое, но достаточно чёткое. Камера наблюдения — судя по углу, установленная над стойкой регистрации в холле гостиницы. Временная метка в углу: 01:47.

— Ночь убийства того китайца, его отель.

На экране и правда был узнаваемый холл «Европейской». Пустой, тускло освещённый. Ночной портье за стойкой, полусонный.

Через главный вход вошёл человек среднего роста в тёмном плаще. Шляпа — классическая фетровая, была надвинута на лоб. Лицо оказалось в тени, размытое. Камера зафиксировала силуэт, походку, общие контуры, но черты были неразличимы.

Человек прошёл мимо стойки регистрации, не останавливаясь. Портье поднял голову, посмотрел — и вернулся к своему занятию. Не окликнул, не попросил документ. Значит, либо знал этого человека, либо принял за постояльца.

— Этот человек не зарегистрирован как гость «Европейской», — прокомментировал Дядя Костя. — Мои