Она помолчала.

— Мы выпили кофе. И немного игристого. Разговаривали. О работе, о будущем, о… — она сглотнула. — О нас. Потом я спохватилась и уехала. Было поздно, и я боялась, что домашние хватятся.

— И серёжка?

— Замок, видимо, подвёл, — Лена покраснела ещё сильнее. — Я заметила, что одной не хватает, только дома. Подумала, что обронила в машине или в офисе. Перерыла всё — не нашла. А искать у Дениса… побоялась привлечь внимание.

Я не стал спрашивать, при каких обстоятельствах надёжный замок серёжки, рассчитанный на повседневное ношение, мог «подвести». Замки таких серёжек не подводят сами по себе. А вот когда серёжку снимают — или когда кто-то обнимает так, что мочка уха задевает за плечо…

— Лена, — я понизил голос ещё на тон. — Я не твой враг. Я — твой брат. И я хочу, чтобы вы с Денисом были счастливы. Хочу — искренне, от всей души. Но сейчас нужно перейти последний рубеж, дворянство почти у нас в руках. Осталось совсем немного. И именно сейчас — в эти недели, в эти дни — нам всем нужно быть безупречными. Без единого пятнышка, без единого повода для сплетен.

Лена подняла на меня блестящие глаза. Лена не плакала. Но влага была — на самом краю, на грани, как роса на лепестке, которая вот-вот скатится.

— Я устала ждать, Саша, — прошептала она. — Так устала… Денис готов сделать предложение хоть завтра. Да, его отец… ты же знаешь, граф Ушаков — человек старых правил. Но Денис говорит, что попытается его убедить. Что дворянство всё изменит. Что нужно просто дождаться…

— И вы дождётесь, — сказал я. — Осталось немного. Герб уже в работе. Шувалова убрала Майделя. Документы — в комиссии. Как только всё будет оформлено — пожалуйста, пусть Денис разговаривает с отцом. Пусть наши отцы обсуждают этот вопрос. Но до тех пор — ни единого повода. Слышишь? Ни единого.

Лена долго молчала. Потом кивнула — медленно, неохотно.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Саша. Я буду осторожнее.

— Не «осторожнее». Безупречна. Как бриллиант без включений.

— Как бриллиант, — повторила она с тенью улыбки. — У тебя даже метафоры всегда ювелирные.

— Профессиональная деформация.

Я поднялся, подошёл к сестре и положил руку ей на плечо.

— Я за тебя, Лена. Всегда. Но сейчас у нас последняя проверка на выдержку. И все Фаберже должны её пройти.

Лена накрыла мою руку своей. И сжала — крепко, коротко.

— Знаю, Саша. И… Спасибо, что не сдал меня. Ни тогда, ни сейчас. — Она обернулась ко мне. — И знай, что Денис… Он и правда порядочный человек.

— Знаю. Иначе я бы уже его прикончил.

Лена внимательно посмотрела мне в глаза.

— Порой я не понимаю, где в твоих словах шутка, а где правда… — Она встрепенулась и поправила волосы. — Ладно, иди. У тебя — тренировки, экзамен и мёртвый камень. А у меня тут сметы, список гостей и расчёт веса пятиярусного торта. Каждому своё…

Я усмехнулся, повернул ключ, открыл дверь и вышел.

В коридоре пахло вишнёвыми пирожками.

* * *

Неделя пролетела как один день — или, точнее, как семь дней, каждый из которых был набит до отказа. Утром Барсуков, днём мастерская, вечером — домашние тренировки. А ночью — сон, короткий и тяжёлый, больше похожий на падение в бездну.

Барсуков разрешил возобновить полноценные тренировки на четвёртый день отдыха — после того, как я прошёл его персональный «тест на вменяемость»: водяной щит в изоляции, без нагрузки от других стихий, на десять секунд. Кровотечения не было. Головокружения — тоже. Каналы восстановились.

— Начинаем в щадящем режиме, — предупредил Барсуков. — По часу. Никаких подвигов.

Щадящий режим Барсукова — это привычный тренировочный ад, просто по сокращённой программе. Час вместо двух, три подхода вместо пяти. Но зато учитель включил в него новые помехи — ветер, вибрация пола, звуковые удары.

Барсуков бил по полу тяжёлыми стихийными ударами, создавая вибрацию, которая сбивала земляные конструкции. Свистел артефактным свистком, от которого закладывало уши. Направлял безжалостные потоки воздуха в лицо — холодные и резкие, как пощёчина.

Всё, чтобы заставить тело и разум удерживать концентрацию в любых условиях.

В первый день с помехами четырёхслойная конструкция продержалась двадцать две секунды. Второй — двадцать восемь. Третий — тридцать пять. Тело вспоминало, каналы — работали, стихии — слушались.

Вот и сейчас Барсуков перешёл к делу без прелюдий:

— Четыре стихии. Помехи — полный набор, — предупредил он. — Ваша задача — максимальное удержание.

Я собрал конструкцию из всех стихий, добавив пару энергетических контуров для надёжности.

Но не успел я закольцевать стихию, как Барсуков ударил землёй по полу. Вибрация прошла через ноги, через арку, через всю конструкцию. Я компенсировал — укрепил основание, добавил массу. Моя земляная стена устояла.

Раздался свист — резкий, пронзительный, почти болезненный для барабанных перепонок. концентрация чуть сбилась, воздушный кокон дёрнулся — спирали потеряли ритм. Я вернул их — усилием воли, перераспределением потока. Секунда — и кокон снова вращался ровно.

Всё это время поток холодного воздуха бил мне в лицо. Огненный свод мигнул — температура упала от внешнего охлаждения. Я добавил жара. Свод стабилизировался.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сорок…

Ну же, держать! Держать конструкцию!

На сорок пятой Барсуков ударил стихиями снова — сильнее, чем в первый раз. Пол треснул, вибрация прокатилась волной. Земляная стена дрогнула, один из камней основания дал трещину. Я залатал — мгновенно, рефлекторно, не думая. Руки уже сами знали, что делать.

Пятьдесят. Пятьдесят пять…

Шестьдесят!

На шестьдесят первой секунде я отпустил конструкцию — контролируемо, чисто, без единого осколка.

Барсуков посмотрел на секундомер, потом на меня. И сделал то, чего я не видел за все недели тренировок.

Он улыбнулся.

Не усмехнулся, не кивнул — улыбнулся. Одними уголками губ, едва заметно, но — улыбнулся. В исполнении Барсукова это было равнозначно тому, чтобы пуститься в пляс.

— Шестьдесят одна секунда, Александр Васильевич, — произнёс он. — Четырёхслойная конструкция с полным набором помех. Стабильная компенсация по всем точкам воздействия.

— Достаточно? — спросил я.

— Достаточно для сдачи. — Барсуков убрал секундомер и посмотрел на меня тем взглядом, который я видел у него в первый день: оценивающим, но теперь — с другим выводом. — Вы значительно