времени… — выложил я правду. — А в твоей маме и в Лене он видел её образ.

— Наташа? — шепнула девушка. — Ивернева?

Я неловко кивнул.

— Но вот тебя и Дениса папа твой любил. Ну, да, были за ним грехи! Но он, как говорится, понёс наказание. Потерять всё, даже свой мир — это больно.

— А в чём же тайна?

— Он стал другим, Юль… Я, вот, химера. Видела Михаила Петровича, мою гамма-версию?

— Видела, — улыбнулась Браилова, — он милый.

— Вот таким я и был… — вздохнулось мне. — В принципе, Михаил Петрович — это я и есть! Только в прошлом. Как бы в прошлом… А-а! — Губы у меня скривились, словно отведали лимон. — Лучше не копаться в этих сущностях! Просто, понимаешь… Моё сознание, моя… эта… психоматрица наложилась на мозг юного Миши Гарина. Альфа-версии. Идеально наложилась — и я стал химерой, понимаешь? Подсознание Миши, сознание моё! Вот, таким и вырос…

— А… А тот Миша? — робко спросила Юля.

— Во-от! Получилось, что моя личность из родимой «Гаммы» как бы заместила личность отрока из «Альфы»! Мне это долго не давало покоя, а потом мы придумали блестящий, на наш взгляд, выход. Ведь психоматрица Мишина никуда не делась, и мы… Хм… Короче, мы решили пересадить её другому юному Мише — в «Бете».

— Моему папе? — ахнула Браилова.

— Да… За месяц до шестнадцатого дня рождения. Пересадили… И никаких изменений! Матрица памяти «альфа»-Миши активировалась сразу, но вот его сознание было блокировано. Твой папа помнил всё, что происходило с «альфа»-Мишей, но ощущал себя по-прежнему «Браиловым»! Вот в чем беда — и разлад! И лишь гораздо позже, в девяносто восьмом, когда твой отец замерзал в «Дельте», блокировка снялась… Вот тогда он и обрел некую цельность натуры, хоть и стал другим, такой же химерой, как я… Папа твой уже был при смерти, когда сознание разблокировалось, но не умер, потому что должен был спасти друга. И спас. И выжил. И стал для человечества «Дельты» таким же вождём, каким для нас был Ленин, Сталин или Мао. Я не преувеличиваю, Юль! Правда, ты можешь гордиться своим отцом. Он сражался за свободу целого народа, целой расы, и победил. — Я помолчал. — Контакты с миром «Дельты» завязались буквально в этом году, раньше мы даже не знали, как туда попасть! Всё у нас только начинается, и сношения, и обмен опытом, встречи на высшем уровне… И я тебе, как юный пионер, перед лицом своих товарищей. торжественно обещаю: как только мы вернемся… — я осёкся, и пожал плечами. — Да чего ждать? Вот высадимся, устроимся — и свяжемся с твоим папой по трансконнектору!

— Правда? — прошептала Юля.

— Чистая правда. Беспримесная!

Тут в отсек полезла «наша медчасть», Таля со Светой, и обе загомонили, как тётки в переполненном автобусе:

— Двигайтесь, двигайтесь! Чего встали? — толкая Вуди, они примостились, весьма капитальные в своих скафандрах, и заворчали, лукаво взглядывая на нас с Юлей: — Расселись тут… Люд я́м местов нету…

— Ничего, — ухмыльнулся я, — не графья́!

Сандерс неуверенно улыбался, и «медчасть» довольно захихикала.

— Внимание! — прозвучал в интеркоме внушительный голос Станкявичюса. — Приготовиться к расстыковке!

— Есть готовность, — важно откликнулся Почтарь.

— «Эос», «Эос»! — по-чаячьи воззвал Римас. — Проверьте герметичность.

— Принято, «Аврора»… Герметичность в норме, давление в норме.

— Дать команду на закрытие переходного люка!

— Даю команду.

Тлеющее красным табло «Внешний люк открыт» погасло.

— Понял вас, — веско сказал Римантас. — Расстыковку разрешаю.

— Команда «Расстыковка» подана.

Лёгкий толчок — и посадочный модуль отлепился от корабля-матки.

— Прошло разделение… — послышался ворчливый, но напряженный голос Павла. — Визуально наблюдаю расхождение. «Аврора» пошла сбоку от нас, с разворотом. Начинаю ориентацию…

Зашипели СКД — сближающе-корректирующие двигатели — и весь мой организм как будто опустился, ощутив слабенькое ускорение. Мне в этот момент показалось, что я нахожусь внутри гулкой бочки, как царевич Гвидон, и эту бочкотару покатили с горки… Померещилось.

В уголку экрана, утопленного в переборку, замерцали голубоватые отсветы — работали слабосильные движки коррекции.

Вот именно в этот момент во мне как будто щелкнуло — и всё срослось, паззл сложился. Я нахожусь в иной звездной системе, а наш посадочный корабль садится на иную планету, древнюю колонию рептилоидов… С ума сойти…

— Идём по программе, — монотонно бубнил Почтарь, — постепенно появляется Элена. У меня уже виден горизонт… Горит табло «Признак Спуск». Запрет меток СОУД горит. Всё в норме…

Форму посадочного модуля одним словом не опишешь, но всё же она была близка к округлому конусу с притупленной вершиной, то есть остойчивость имела высокую. В плотных слоях ПМ тормозил днищем, выложенным черной теплозащитной плиткой, пролетая над материком с запада на восток.

— Приготовиться к посадке! Идем на спуск.

За иллюминатором разгоралось зловещее пламя, сам воздух, казалось, горел, и трясло немилосердно, а «Эос» снижалась всё круче и круче, теряя высоту.

— Начали спуск! Полная мощность на оси.

Элена полезла в экран, потрясая и даже пугая. Близкие горы ушли вверх, серея камнем подножий, словно обрезанным исполинским ножом. «Эос» опускалась, и в объектив камеры попадали всё новые и новые «подробности» — циклопические эстакады и аркады, колоссальные купола, просвечивающие на солнце, а прямо под модулем, раскинувшись на тысячи гектаров, стелилось бескрайнее, идеально ровное поле, гладкое, как стол, накрытый серой скатертью. Но мало этого — неведомые хозяева выставили на «столешницу» целый «сервиз»…

— Корабли! — охнула Юля. — Это корабли!

Целая эскадра чужих звездолетов «отшвартовалась» на базе Смотрящих — двояковыпуклые диски, приплюснутые шары, полусферические или крутые купола, конусы, овалы…

— Да они громадные… — интерком донес вздрагивающий голос Павла. — Вон диск — сто пятьдесят метров, а этот — четыреста пятьдесят в поперечнике… А тот, дальний… мама моя… Больше километра! — Опомнившись, командир заспешил: — Высота тысяча пятьсот метров! Встали на пеленг. Посадка в точке надира…

«Эос» плавно опускался по вертикали, не колеблемый здешними ветрами, а я стал замечать то, что не давалось зрению в вышине — заброшенность. От горизонта до горизонта, по кривой, поле космопорта надламывал невысокий эскарп — обрыв осыпался конусами выноса, оплывал оползнями, кое-где удерживая серую кору металлопласта толстыми козырьками.

Крест-накрест эскарп пересекал каньон, вырытый бурливой речкой — она вытекала из недалеких дебрей. Деревья были высоки и