«Свердловск», побольше и поновее, а другой, «Баку», поменьше и постарше. Следом разваливали воду тяжелый крейсер «Щорс» и пара атомных «Анчаров» — БПК «Адмирал Нахимов» и «Адмирал Горшков».

Крейсер «Измаил» двигался в арьергарде, субмарина «Курск» скользила невидимкой в глубине.

Минуло не столь уж много времени, а корабли эскадры уже растаяли на горизонте. Но их кильватерные струи еще долго держались, пенными дорожками укатываясь на восток.

Вечер того же дня

«Альфа»

Проксима, борт звездолёта «Аврора»

Сердце колотилось, гоняя кровь, а в голове пульсировала… Нет, не мысль, а голая эмоция, выразить которую мог бы дикий мальчишечий вопль.

«Ура-а!»

Я подвис в ЦПУ, который все звали рубкой. Вцепился рукою за спинку командирского кресла, и жадно пялился в прямоугольное окно. За ним калился малиновый шар горящей материи — ближайшая к Земле, но бесконечно чужая звезда. Проксима Центавра. Я испытывал торжество и счастье.

На Солнце не взглянешь, разве что в те недолгие моменты, когда оно всходит или закатывается за горизонт. Проксима светилась именно этим, насыщенным зоревым огнем.

— Проксима в поперечнике всего в полтора раз больше Юпитера, — авторитетно заявил Бирский. — Смотреть не на что!

— Дурачо-ок! — ласково затянула Юля. — Это же звезда!

Шурик мигом умилился, плющась от радости.

— Шарли, ты богиня космогации! — признал Почтарь. — Вывела нас почти на орбиту Пандоры! Вон она, видишь? Кругляшок в углу экрана?

— Вижу, — гордо улыбнулась Шарлотта.

— Либрации… это такие приливные воздействия… — поделился своими знаниями Бирский, — не дают ядру Пандоры остыть. Возбуждают магнитное поле и защищают от «солнечного» ветра…

— Но не от рентген! — громко сказал Сандерс, жадно всматриваясь в крошечный диск планеты.

— Да уж… — буркнул Шурик.

Проксима была красным карликом, нестабильной звездой с полностью конвективными недрами — следовательно, подверженной значительным перепадам активности. Очень высокая плотность мелкого зловредного светила, а, значит, и быстрое вращение порождали магнитные поля огромной силы — и чудовищные вспышки.

Красная карлица то и дело обрушивала на Пандору потоки жесткого излучения — даже земные тараканы вымрут под губительным «загаром»! Но жизнь изобретательна на удивление…

— Готовьтесь, товарищи ученые! — громко сказал Почтарь. — Догоняем планетёшку, скоро вам работёнки привалит…

— Готовы к труду и обороне, товарищ командир, — доложил я.

Мне постоянно вспоминались научно-фантастические книжки — ефремовские, Стругацких, даже не слишком любимого мною Азимова. Как должны себя вести истинные звездолётчики? С суровыми лицами покорять Вселенную, героически преодолевая?

А мы, вот, не чуяли в себе позыва к подвигам. Просто работали. Хотя нет, далеко не просто. В нас каждая жилочка дрожала от ужаса и восторга, каждый нерв звенел!

Сколько там годиков исполнилось земному человечеству? Миллион? Так мы, впервые за миллион лет, грелись под лучами иного солнца!

Светлана с Юлькой и Рутой готовили зонд с говорящим названием «Тест». Одна его часть будет кружить по орбите, наполняя снимками портфолио Пандоры, а спускаемый аппарат сядет где-нибудь на просторах Центрального материка, поближе к Западному океану.

Все трое суетились, заняв рубку и выгнав оттуда командира с бортинженерами, а я с Питом вышел в открытый космос. Мы запускали на проксимоцентрическую орбиту спутник с детекторами, тахионными да нейтринными. И тут решались уже две задачи, как минимум. Ну, корреляция испускания нейтрино и тахионов во время выбросов-эрупций, на которые Проксима, она же Альфа Центавра С, была горазда, больше интересовала астрофизиков. А вот вторая задача могла подкрепить доказательствами мою собственную гипотезу.

Я предположил, что виртуальные частицы ни из какого «Моря Дирака» не выныривают, и «физический» вакуум тут тоже ни при чём. Похоже, что учёные ХХ века больше всего опасались худой молвы…

Однажды, перед лекцией по теории дискретного пространства, я спросил своих студентов: «А что останется в космосе, если выгородить, скажем, один кубический километр объёма — и удалить оттуда всю материю, не оставив ни атома, ни кванта?» Студенты солидно завопили: «Останется вакуум!»

«Нет, девочки и мальчики, — коварно улыбнулся я. — Вакуум — это пустота. Ничто. Останется пространство!»

Со времён Поля Дирака считалось, что виртуальные частицы как бы не существуют, появляясь лишь в моменты обмена энергией и взаимодействия между «обычными» частицами. Откуда же они берутся, такие удобные, такие подходящие — и уподобленные математическому трюку? «Из квантовых флюктуаций — мгновенных изменений энергии в вакууме!» — очень веско и очень туманно отвечают физики.

«Нет! — парирую я. — Ничего из ничего не бывает. Частицы, которых вы обзываете виртуальными, испускаются асинхронными пространствами — и поглощаются сингональными, такими, как наше!»

И это межпространственное взаимодействие объясняет сразу кучу непонятных эффектов, вроде спонтанной эмиссии фотонов, излучения Хокинга, Лэмбовского сдвига или эффекта Казимира.

Но, чтобы гипотезу облечь в теорию, следует отыскать доказательства. Не просто наблюдать, как электрон и протон обмениваются виртуальными фотонами, или как виртуальные пи-мезоны вьются вокруг нуклонов, а засечь, из какого именно асинхронного пространства явились «нереальные» частицы!

— Миха, вытравливай фал, — сказал Бельский.

— Угу, — отозвался я.

Оттолкнувшись от закраины люка, я медленно поплыл прочь от корабля — тонкий фал висел раскрученными петлями, постепенно натягиваясь.

Мы с Питом отдалились от борта метров на десять или чуть больше, и теперь в поле моего зрения попадала большая часть корабля. Даже край параболического отражателя видать.

Блики в багровых тонах ложились на округлые блоки и модули «Авроры», а с другого борта простирался колоссальный диск Пандоры. Мощные сгущения облаков отливали розовым, а в прогалах рябил океан густого темно-синего, сапфирового цвета.

— Толкаем? — прокряхтел в эфире Пётр.

— Сейчас… — я кое-как развернулся, лицом к спутнику с детекторами, и уперся в него обеими руками. — На счёт «три». Ра-аз… Два-а… Три!

Толчок в четыре руки — и спутник плавно отнесло. А нас толкнуло обратно, к звездолёту. Я так и не привык к этому обозначению, но мы же действительно прилетели из соседней системы! Звездолёт! Разве плохо?

«Привыкай, Миха…» — мои губы изогнулись в кривоватой усмешке.

— Миша, Петя! — хихикнул в наушниках голос Шарли. — Домой!

— Ну, ма-ам… — весьма натурально заныл Бельский. — Можно, мы еще погуляем?

— Домой, я сказала!

«Мамина» строгость наложилась на старт спутника — продолговатый серебристый цилиндр, встопорщенный антеннами и датчиками, резко ускорился. Мощного хвоста пламени, вырывающегося из дюзы, я не дождался — факел был настолько слаб и тускл, что умещался в растворе сопла.

— Домой, домой… — ворчал Пит, перебирая фал. — Погулять уже не дадут!

—