подпорок – всё сливается воедино и обрушивается на Баламута. Звонко бьётся стекло.

Затем раздаётся хлопок: мир сворачивается, переставая быть.

* * *

«Плакал ветер с обрыва,

Ветки нежно лаская…»

Смерть не поёт колыбельные. Не приходит спасительным дождём, звучащим всё выше, надрывнее, мощнее, прежде чем… нет, не оборваться. Никакой недосказанности в этот раз. Мелодия продолжает расти, выходя за мыслимые пределы. Это уже не водопад, а цунами, несущееся из океанских глубин.

Он открывает глаза.

Ива стоит на верхней ступени лестницы. Голубое платье – словно парус на ветру. Ленту сорвало, и волосы хлещут по лицу.

Зажмурившись, она делает шаг, и ещё один, и ещё… Продолжает играть, пребывая в двух мирах одновременно: в этом и том, куда залетают только птицы. Её музыка – не просто набор нот, это совершенство, воплощённое через девичьи пальцы и старый деревянный инструмент. Частица гармонии посреди хаоса.

Баламут почти чувствует, как качаются чаши весов. Он силится встать, но его отбрасывает следующим порывом ветра.

Иву тоже отрывает от земли. Она зависает посреди вихря, как хрупкая фигурка – не из бьющегося фарфора, а из слоновой кости. Она крепкая. Баламут мысленно просит не отдавать всё до последней капли.

«Нельзя себя целиком оставлять, говорил же… Так и кончиться можно. Ну, лежи теперь, отдыхай…» – слова отца пробиваются сквозь рокот. Крик Витряника, потерявшего живую оболочку, распадается на сотни голосов.

Водоворот пыли, камней и сухих водорослей скрывает Иву от взгляда. Баламут что-то кричит, но без толку. На землю падает разбитая в щепки дека, а за ней – обломки смычка.

* * *

Когда стихает буря, сирены ещё долго воют на набережной. Оглохший город не шевелится – приходит в себя, щурясь выбитыми стёклами витрин. Под мостом остаётся тело: ещё одна жертва урагана, имя которой наверняка установят и внесут в списки. Быть может, свяжутся с родными, если найдут их.

Одиночество – тяжёлое бремя. Хоть в чём-то стихийный дух был прав.

Баламут шагает тяжело. Сердце бьётся часто, когда он опускается на колени рядом с тонкой фигуркой. Осторожно убирает волосы с лица: бледные щёки, ресницы не дрожат.

Он подхватывает Иву на руки – лёгкую, будто сотканную из перьев.

Шаг по ступеням наверх, и ещё один, и ещё… Он не согласен с тем, что мученицы должны гореть на кострах. Он не знает, как это облечь в слова, но справедливость – в том, чтобы жить. Петь. Вытаскивать со дна таких, как он. Возвращать память и дарить надежду.

На другом берегу звонит колокол. Первые капли дождя падают на перила, скамейки и столбы фонарей. Порванное платье из голубого становится синим.

– Скрипка… – шепчет сирин, едва размыкая губы. – Дед расстроится.

– У меня дома есть варган. На басу играть научу… Если серьёзно – купим тебе новую.

Баламут замолкает: Ива спит у него на руках.

Дождь идёт долго, до самого вечера, а на закате над Ксержинкой вырастает радуга.

Ира Малинник

Павлик, который живёт в дереве

Всю дорогу до деревни Мишка был тихий, поникший. «На природу его вывезите – хоть какая-то польза будет. А так – ничего не сделаешь», – развёл руками врач. Мне тогда хотелось завыть, забиться в истерике от этих слов, но пришлось сдержаться. Сын как раз подходил к нам, бережно неся перед собой пластиковый стаканчик с дешёвым растворимым какао. Доверчиво посмотрел сперва на доброго дядю доктора, потом – на папу-волшебника.

– А о чём вы тут разговариваете?

– Об отпуске, Мишута. – Я подмигнул и потрепал его по светлым спутанным волосам. Сынок довольно прищурился и заулыбался.

Врач, наблюдавший за нами, искусственно заулыбался в ответ. Извинился передо мной одними глазами и убежал в палату, сославшись на вызов. Я проводил его тоскливым взглядом.

И как мне одному тут?..

– Ну что, к бабушке поедешь, богатырь?

– Да-а-а-а!

И вот мы едем к бабушке и дедушке, а с собой у нас бутерброды в целлофане и верный плюшевый Барон под мышкой. Мишка то считает коров, то увлечённо расправляется с цифровыми врагами на телефоне – но это когда хорошо себя чувствует. А большую часть дороги он дремлет или молча смотрит в окно, в небо – и пусть я не вижу этого, но каким-то необъяснимым образом чувствую.

Наконец мы свернули направо, и наш «Мерс» покатил по ухабам вдоль огромного поля. За полем был лес, а там и до деревни рукой подать. Едва мы съехали с трассы, Мишка оживился.

– Скоро уже приедем, да? – спрашивал он, провожая взглядом пастухов, коз и деревенских на велосипедах.

– Вот уже почти, – соглашался я, стараясь вести машину как можно более аккуратно.

Сбоку мелькали небольшие приземистые домики, вокруг которых сновали люди и скот. Кое-кто, узнавая меня, махал рукой. А ещё везде было необычайно много детей.

«Мишке компания будет, – подумал я, снижая скорость. – Вон детворы сколько».

Мишка, вероятно, подумал о том же. Он широко заулыбался и начал махать детям за окном – а те махали ему в ответ. И на мгновение, мне показалось, что всё будет хорошо, что Мишка здоров, и что…

– Приехали! – радостно крикнул Мишка, освободился от ремня, схватил Барона и выскочил из машины, прямиком в объятия бабушки.

Та тут же подхватила внука на руки и закружила, весело смеясь. Отец, попыхивая неизменной трубкой, стоял тут же, дожидаясь, пока я выйду.

– Привет, па, – я обнял его, удивившись силе отцовских объятий. В свои восемьдесят три отец всё ещё был силён, как медведь, да и внешне походил на этого зверя: высокий, плечистый, угрюмый.

– Костик, хороший мой! – мама с Мишкой на руках подошла ко мне, подставила щёку для поцелуя. – Руки заняты твоим богатырём! Ты что, мёд-пиво пил, а?

Мама обожала русские сказки и постоянно сыпала присказками-цитатами. Мне это очень нравилось: в детстве я воображал себя то Алёшей Поповичем, то Иваном Царевичем. А почему бы и нет, если всем нам иногда не хватает чуточки волшебства?..

– Вы в дом-то проходите! – спохватилась мама, спуская Мишку с рук и поднимаясь на крыльцо. – Я уже стол накрыла. Кулебяку твою любимую испекла. Только руки помойте сперва.

Мишка, восторженно гигикая, пробежал на задний двор, где стоял умывальник. Я же, оставшись во дворе с отцом, достал из кармана пачку сигарет и торопливо закурил.

– Совсем плохо? – спросил отец, глядя мне прямо в глаза.

Я молча кивнул. Подумав, он сплюнул в сторону и процедил:

– Поможем чем сможем. Ты же знаешь.

Я кивнул в ответ, стараясь не заплакать.

Вера…

Отец