– Во-первых, не девка, а Ива. Во-вторых, она меня спасла, так что прояви уважение. Ива, это Ведогон, – представляет он. Пошатываясь, хватается за дверной косяк. – В-третьих, сделай музыку тише или выключи к чертям.

Голос Ивы – единственное, что он хочет слышать. Но девчонка молчит, во все глаза разглядывая безногого покойника на тележке. Всё понятно, зрелище не из приятных. Труп, конечно, не разлагается и не выглядит как истлевший скелет, но цвет лица у него, мягко говоря, нездоровый.

– Что ж, барышня, – он изображает подобострастного лакея и отъезжает в сторону, закрывая дверь в спальню, откуда гремят гитарные риффы, – милости прошу… Сейчас чаёк поставлю.

Он подталкивает Баламута в спину.

– А тебе, видать, чего покрепче заварить? Кто так приложил-то, болезного? Будто с вертухи в щи, только пагубой. Выкладывай.

– Всё по порядку, – хрипит Баламут.

От осознания, что добрался домой, и без того ватное тело расслабляется: хочется добрести до кровати, упасть и не шевелиться. Вместо этого Баламут оборачивается к Иве:

– Поставь футляр. Никуда твоя скрипка не денется. Никто тебя не тронет. Я клятву дал. Ведогон – помощник, он не обидит.

– Ну спасибо, добренький хозяин! – крякает покойник из кухни. – В настой от лихорадки тебе сенну сыпану, будешь знать!

– Шутит так, – одними губами произносит Баламут. Протягивает руку, но на сей раз не касается тонкого запястья. – Идём.

Она неловко разувается и заправляет за ухо выпавшую прядь. Все её движения, птичьи повадки, наклон головы – красноречивее слов.

– Если вы колдун… – Ива морщится, словно пробуя слово на вкус, – или как правильно сказать?

– Вещун.

Болотник он.

– Почему себя не вылечите? – заканчивает она вопрос. – И других.

Баламут выдыхает сквозь зубы. Внутренности скручивает от боли, пот выступает на висках.

Иве предстоит многое узнать. И прежде всего то, что она из рода сиринов.

* * *

Он пьёт обжигающее варево неспешно, по глотку, с трудом подавляя тошноту. Если раньше под кожей тлели сухие угли, то сейчас по жилам несётся жидкая лава. Клин клином вышибают, так? Ведогон в этом спец. Не рецепты у него, а сокровища: перед тем как выздороветь, жить расхочешь трижды – как в сказке. Сначала мёртвая вода, затем живая.

Сам покойник хорохорится: борода торчком, глаза пылают энтузиазмом – даже подёрнутый бельмом левый. В кои-то веки нашёл благодарную собеседницу! Вернее, слушательницу: Ива задумчиво прихлёбывает чай – обычный, с ромашкой и мятой – и глядит не на старика, расписывающего прелести договора и посмертия, а на него, Баламута. Так внимательно, что от взгляда становится ещё жарче, хотя казалось бы…

Утирая пот полотенцем, он откидывается назад, затылком прижимаясь к холодной стене. Дышит размеренно и глубоко, пережидая приступ дурноты.

Ведогон меж тем рассказывает про свой «переезд» в квартиру на Речном бульваре. Про сделку опускает подробности, уже хорошо. Баламут помнит, как тащил его на себе с кладбища – в мешке, завязанном наглухо. Шестнадцатилетнему пацану, оставшемуся сиротой, та ночь показалась бесконечной: врезалась в память клеймом.

– Вы, значит, лет двадцать уже… – Ива подыскивает слова.

– Живём душа в душу? Почитай что так. Фарфоровую свадебку можно праздновать, – усмехается старый хрыч.

– Нет, я про ваше… состояние. – Ива даже не улыбается, продолжает смотреть пристально и сосредоточенно, словно вбирая в себя не только цвета и запахи, но кухню целиком – до каждого миллиметра скатерти, до частых ударов сердца Баламута.

– А, это, – Ведогон отмахивается, – не худшее, что может случиться, поверь.

Утешил девчонку, молодец.

Спохватившись, он начинает рассказывать про бабу Зину. Ива делится историей про подругу Анюту и её младшего брата Алёшку. В словах звенит неподдельная тревога.

В её голосе – чистейшем источнике – скрывается гораздо большее.

Баламут с покойником обмениваются взглядами. Старик едва заметно кивает.

– Ну что, попустило?

– Не совсем, – он разлепляет спёкшиеся губы.

– Ты уж напрягись. Тут всем интересно, куда «компас» привёл.

Баламут отрывисто, без подробностей говорит про Луизу. Про ошибку, которую сам же допустил.

– Не ведьма, значит, – подытоживает Ведогон, – и не в одиночку устроила нам засуху, наградив язвой, «коростою и чесоткою, от которых мы не возможем исцелиться»[1]. В старину таких трясавок ветром носило.

– Думаешь, стихийник?

– Тут думать нечего, эта пыльная зараза слишком сильна, в руки не дастся, если только… – Он недвусмысленно косит глазом на Иву.

– Что? – Она, встрепенувшись, отставляет чашку. Перестаёт качаться на краю табуретки, как птичка на насесте. – Я могу чем-то помочь? Раз не заразилась, это что-то вроде… иммунитета, да?

– Угум. Как с гуся вода течёт, так и порча не пристанет к сирин.

– Не гони коней, – осаживает Баламут. – Надо подумать. До завтра.

– Что-то ты побелел, хозяин. Видать, травки подействовали. – И не понять, чего больше в голосе: то ли гордости за варево, то ли злорадства.

На смену жару приходит холод, будто из ушата водой окатывают. Баламут, держась за стену, спешит прочь из кухни. Ива провожает его сочувственным взглядом.

– Ничего, – покойник кладёт костлявую ладонь на девичью руку в утешающем жесте, – заразе выйти надо. Там и посмотрим.

* * *

– Спой ещё что-нибудь, – просит он, прочищая горло.

Ночь давно пришла, и в комнате разлита тишина – густая, душная. Ему снова хочется встать под водопад, окунуться в звонкие струны…

Баламут вытягивается на диване во весь рост. Ива сидит в изголовье кровати, поджав под себя ноги и обнимая подушку. Она поддалась на уговоры Ведогона: провожать в темноте её некому. Баламут и сотни шагов не пройдёт. Тело, истерзанное лихорадкой, кажется пустым и лёгким, как воздушный шар. До завтра ему требуется отдых.

Завтра будет новый день – и новая попытка отыскать корень всех проблем.

– Я не знаю, что именно. – Она теребит край наволочки. Видно, хочет расспросить его о многом. И вместе с тем желает помочь, а значит, должна говорить сама. – Про деда ты уже знаешь. Мамы нет, а отец… Я его никогда не видела. Вроде за границей живёт. Не позвонил ни разу, не написал. Странно понимать, что мы другим не нужны… Ой, – спохватывается, – давай лучше сказку. Я много из детства помню. Или колыбельную!

В другое время он бы рассмеялся – сама ситуация достойна постановки в театре. Но сейчас только согласно кивает. Где-то в глубине души Баламут рад и благодарен. За то, что Ива доверилась ему, хоть это и было непросто. Говорят, вещуны своих людей костьми чуют – всем существом. Протягивают нити и вяжут судьбы в узлы – иногда осознанно, иногда нет.

– Мама мне пела про маленькую иву, когда я не хотела засыпать. Я была очень беспокойным ребёнком: видела кошмары,