– Возьми, Алён, возьми, мне не надо без тебя.

Из тугих переплетений прутьев выкатилось старое железное кольцо. Я потянулась к нему – не могла иначе. Оно сияло жизнью, звенело жизнью, пахло жизнью, обдавало теплом. Вдруг – будто лопнула струна – стало нестерпимо больно. Я закричала, как младенец, обжигая лёгкие воздухом.

Мучительно и сладко – дышать.

Ведьма взвизгнула, зашипела.

– Не смей! Она моя была!

Её волосы взметнулись змеями, завихрило песком и пеплом. Когтистые руки сплели узоры из чёрного дыма и молний – смертельные, готовые унести в самую бездну. Метнулись ко мне, к Лёше.

К Лёше?

Я вскинула глаза. Он стал выше, как дом, как вековое дерево. Руки-корни-ветви, я не разбирала, что где. Только б увидеть лицо, встретиться взглядом, чтоб перед новой смертью сказать «Спасибо» и «Не ненавижу».

Но я не нашла его лица.

Что-то чуждое, древнее было там. Нечеловеческое. Даже ведьма испугалась, заслонилась куклой-Мишкой. Тот уже вовсе не походил на моего Мишку, будто с него стесали тёплые краски, и задор, и всё, что делало Мишку – Мишкой.

Я пятилась, пока не ткнулась лопатками в жуткий белый забор. Вздрогнула, вспомнив, что там вместо деревянных жердей. Поднялся свистящий ветер, мощный, сносящий с места. Я схватилась за гладкие, вылизанные временем кости и только так держалась, сцепив зубы от усилия.

Ведьма злилась – уже ни следа издёвки. Вздымала из земли костяные зубы, подставляла вместо себя под могучие руки Лешего. От ядовитых рыжих заклятий пузырилась и лопалась шкура-кора.

– Раз уже одолела тебя, – гремел ведьмин голос, – и снова смогу!

Мишки я больше не видела. Ничего уже не видела в кромешном вихре. Только чувствовала твёрдую гладкость забора и держалась изо всех сил. Ведьма опутала Лешего дымными петлями наговоров, спеленала натуго. И вот он уже не такой огромный, а платье ведьмы ширится, развевается крыльями. Она дёрнула на себя нить, как поводок. Леший качнулся.

Я отчаянно пискнула – такая маленькая, беспомощная в битве двух древних могучих сил. Мой голос утонул в вое ветра. А потом в ответ раздался трубный яростный рёв Лешего. И его уже ничто не могло заглушить.

Устоял. Не упал под ноги ведьме. Наоборот – рванулся. Раз, другой. Путы лопнули. Он махнул рукой, могучей, как ствол, и ведьма, вскрикнув, мешком рухнула возле своего неказистого домика.

Леший наступал, и я уж думала – раздавит, как клопа. Я и жаждала этого – за Мишку, за себя – и боялась. Зажмурилась было. Ведьма, как мышь, метнулась из-под ног. Бросилась через двор, за ворота, унося с собой ветер и чёрную пыль. Леший развернулся. Он-то ждал честного поединка. В два могучих шага дошёл до ворот, но дальше не погнался, замер.

Мы оба, кажется, ощутили, как глубоко и покойно вздохнул лес. Словно человек, проснувшийся здоровым после мучительной ночной лихорадки. Ушла? Сбежала насовсем? Значит ли это, что теперь-то ужас закончится?

Леший стоял, огромный, неподвижный. И я стояла, жалась к забору, хваталась за кости, хотя даже волоски на висках не шевелились от присмиревшего ветра.

– Лёша… – тихо позвала я.

Он не двинулся.

– Лёш?

Повернулся, тяжело и медленно, будто не он рвал и метал с минуту назад.

– Лёш, пойдём домой?

– Не могу, – от его нового голоса лёд снова пробирался в сердце. – Больше нет, отдал.

– Я не понимаю…

– Отдал человеческое.

Странно он говорил. Лёша – мой обычный Лёша – тоже был чудной, но всё же свой, понятный. Я отцепилась, наконец, от забора, сжала кулаки, разминая пальцы, и почувствовала… Поняла. На указательном пальце левой руки – железное кольцо.

– Это отдал? – я схватилась за кольцо. – Я верну! Верну тебе.

– Нет, – страшно и тяжело уронил он. – Умрёшь. Останусь.

– Но…

– Иди домой. Ты.

Я медленно и неловко подошла к Лешему. Лёше ли? Мне пришлось сильно задрать голову, чтобы видеть его лицо. Тронула кончики пальцев-сучьев и, не зная, что ещё сказать, повернулась и побрела прочь. Сделала несколько шагов. Оглянулась:

– Откуда оно у тебя? – я подняла руку с кольцом.

– Подарила, – прогудел Леший. – Не хотела со мной расставаться.

Я шла через лес. Не выбирая дороги, не думая, куда свернуть, как выйти… И кто я теперь вообще? Мёртвая и не мёртвая. Не кукла, как Мишка. Так кто?

Даже боль от потери Мишки стала глухой, уставшей.

Деревья вдруг кончились. Сменились грязной серой стройкой, полной битых бутылок, гондонов и грязных тряпок. Осенние сумерки вот-вот спрячут неприглядное место от людей, зажгут на улицах фонари – через один, конечно. Или только с одной стороны дороги. Всех мы, видимо, не заслужили. Мне отчаянно захотелось домой.

И только теперь я задумалась: куда сбежала ведьма? И ответ был таким простым и страшным… Сюда.

Пальцы похолодели, но боялась я не за себя. После всего, разве есть что-то, чего я не вынесу? Я боялась за маму, за Семёна Кузьмича из тридцать второй, за Руслана, даже за бабку Зою, хотя, ей богу, она-то заслужила.

Много ли сил осталось у ведьмы? На что она способна? А я? Много ли смогу я, если найду её? Может, Лёша смог бы помочь…

Я оглянулась – никакого леса за спиной не было. Никакого Лёши.

Вечер быстро превращался в ночь, и я прибавила шаг. Оказывается, наркоманов и маньяков я всё ещё боялась.

Смогу ли я снова найти лес? Хотя бы когда-нибудь?.. Если я однажды решу прийти к Лешему и оставить на пне орехи, или леденцы, которые он так любит?

Монетку, может… Или железное кольцо.

Дарья Райнер

Баламут

Ветер за окном свистит как полоумный. Вяжет узлы проводов – то ли на удачу, то ли на память. Баламуту не спится: душно, муторно, во рту пересохло. Майский рассвет заливает комнату сумеречной синью: пора вставать.

Вода из-под крана льётся не холодная – тёплая. Баламут подставляет бритую макушку под струю, упирается ладонями в бортик ванны. Стоит так, пока в голове не проясняется. Образы лестниц, мостов и перекрёстков отходят на глубину, в пучину памяти.

Он вытирается махровым полотенцем и переступает порог кухни. Ведогон дымит в окно: опять увёл у хозяина пачку сигарет.

– Доброе утро, Вьетнам! – хрипит он старческим прокуренным голосом. Давно бы умер от рака лёгких, если бы не был покойником последние лет двадцать.

Баламут бросает в чашку растворимый кофе и включает чайник. Обернувшись, щурится: солнце бьёт в окна многоэтажки напротив – багрянец и янтарь. Красиво.

– Вижу, ликуешь спозаранку. Есть повод?

– А то ж! – Ведогон достаёт миску с толчёными в кашу