без отца остался. Сопляком был, не знающим, как с даром управиться. Сила ведь по роду передаётся, по крови, от мёртвого к живому. Хочешь не хочешь, а перенимать надо. Ему в довесок ещё Ведогон достался – так себе наставник. Он и прозвище выдал: мол, толку от тебя мало, только воду баламутишь. Так и прилипло. Даже друзья по имени не зовут. Когда видят паспорт, первым делом смеются.

Он и сам отвык. Баламут и есть. Сын вещуна и болотницы, унаследовавший двушку на Речном бульваре и талант искать беды на свою голову.

* * *

– Вы к госпоже Луизе?

Вот оно как. «Госпожа».

Баламут обводит взглядом стены с сертификатами в безвкусных рамках, мандалами и афишами: «Потомственная гадалка, ясновидящая и целительница снимет венец безбрачия, порчу и проклятия…» – стандартная ересь, играющая на чувствах одиноких и отчаявшихся людей. Единственное, что привлекает внимание, – это упоминание древнеболгарских ритуалов и обрядов.

– Ау, мужчина, вы по записи? Тут очередь вообще-то!

Женщина, сидящая на диване в тесной прихожей, морщит напудренный нос. На лице читается брезгливость, будто пахнущий тиной мужлан явился к ней лично в гости.

– Мне только спросить, – ухмыляется Баламут и шагает вперёд. Он знает, какое впечатление производит своим видом: даже гопники в подворотнях вспоминают о неотложных делах. Но дамочка попадается не промах: тут же встаёт между ним и дверью.

– Вот нахал! Никакого уважения!

– Кто там, Тая? – Из-за стены доносится низкий женский голос.

Ещё не хватало, чтобы ведьма подготовилась к встрече.

Баламут прячет оберег за воротом футболки и мягко, насколько возможно, оттесняет клиентку в сторону. Та задыхается от ярости:

– Руки убери! Я сейчас полицию вызову, там разберутся, кто из нас… – Она не договаривает. Оседает по стенке на пол.

На пороге появляется госпожа Луиза: в чёрном платье с оборками и платке, повязанном на цыганский манер. В толстых пальцах тлеет папироса. Золото сверкает на запястьях и в ушах. Блеск ослепляет до рези в глазах; голова взрывается болью. Баламут смаргивает и делает ещё один шаг – с трудом, будто сквозь густой кисель.

– Ну здравствуй, болотник. – Луиза кривит алые губы. – Зря пришёл.

– По делу пришёл, – произносит он сквозь зубы.

– Это по какому же? Я птица подневольная, моё дело маленькое: кто выживет, тот сильнее станет, кто в гроб ляжет – туда и дорога. – Она поводит круглым плечом. – Ты бы ещё со смертью воевать пошёл, солдатик. А впрочем, она и так за тобой придёт.

Он не успевает ответить. Выбрасывает руку вперёд, чтобы сложить пальцы в защитном жесте, – слишком поздно.

Луиза стряхивает пепел, а после раскрывает левую ладонь и дует: невесомая золотая пыль попадает в нос и глаза. Всё тело прошивает иголками. Ноги отнимаются, и Баламут падает на колени. Затем навзничь – уже не чувствуя под щекой ворс ковра. Сознание гаснет с тихим хлопком, как перегоревшая лампочка.

* * *

Он идёт вдоль улицы, пошатываясь, будто пьяный. Щурится на заходящее солнце и без конца трёт пальцами воспалённые глаза. Жарко. В ушах пульсирует кровь, и комариный звон разрастается, заключая его в кокон, заглушая шум дороги.

У него есть имя?

Должно быть. У всех есть.

Он опускает взгляд, рассматривая ладони: на тыльной стороне вьются щупальца осьминогов, выбитые чернилами на коже, и неведомые насекомые расправляют крылья.

Что с ним не так?

Тело сотрясает мелкая дрожь, мышцы и суставы ломит, шея под воротником кожаной куртки зудит нестерпимо. Под ногтями лопаются волдыри. Он чертыхается от боли.

Прохожие оглядываются. Кто-то спешит перейти на другую сторону улицы. Шепчут за спиной – звон в ушах мешает разобрать слова. Боятся.

Куда он идёт?

Ведь должен куда-то… Все идут.

У проспекта людей становится больше. Сквозь резь в глазах он читает вывески: без толку. Всё как в первый раз.

Чего он хочет?

В груди ворочается неясная злоба, обвивает змейкой рёбра и кусает себя за хвост. Размытые образы приходят из снов: лестницы, мосты и перекрёстки…

Он спускается по гулким бетонным ступеням во мрак перехода. Замирает. Поворачивает голову, как хищник, почуявший дичь. Сквозь гомон голосов пробивается росток чего-то искреннего. Светлого. Неземного. Сквозь запах плесени и дыма доносится аромат сирени.

Он прижимается плечом к стене и на миг опускает веки.

«Чайка-чайка громко плачет, он заморыш и слюнтяйка…»

«Мих, ты чего? Вставай!»

«Опять без меня наузы плёл? Миш, нельзя себя целиком оставлять, говорил же… Так и кончиться можно. Ну, лежи теперь, отдыхай…»

«Вижу, батькину науку запорол. Только воду баламутишь, а до дна достать – силёнок мало».

Музыка затихает.

Баламут звериным прыжком преодолевает последние ступени и хватает собравшуюся уходить девчонку за тонкое запястье.

– Ещё!

Та со страху роняет смычок. Смотрит на Баламута во все глаза, а у него мир опять качается, плывёт… Даром что имя вспомнил. Нужно больше.

– Играй… Пожалуйста, ещё, – выталкивает он через силу, тише и мягче. Разжимает пальцы. Садится на ступеньку, обхватывая голову руками: силится удержать ускользающую память.

Жар становится нестерпимым. Баламут ощущает себя тряпичной куклой, чучелом, в которое вонзают раскалённые иглы. Вместо мышц и костей – мягкий синтепон.

Мелодия льётся по капле, и он жадно ловит каждую.

«Ты меня сильно подвёл, Миха…»

«Это что, прозвище? Тогда зови меня Мавкой».

«Ну, брат, даёшь, ты бы ещё Кракена набил во всю спину!.. А мухи что означают?»

«Чего зыркаешь? С батькой своим – один в один, когда сычом глядишь… Будет тебе оберег из ивы, не стой над душой».

Голоса знакомых, далёкие и близкие, летят вереницей; в голове тлеют угли, мешается зола. Баламут тянет из-под ворота шнурок, сжимает оберег в ладони: белая ива, священное дерево. Если бы не она, он бы из дома трясавки не вышел. Не ведьма госпожа Луиза – голодный дух. Мара, лихорадка, трясавица – один хрен. Через клиентов передаёт заразу вместо того, чтобы лечить, как положено знахарке.

Он поднимает взгляд.

Память возвращается толчками, как загустевшая кровь: вот кухонный ритуал, разговор с Ведогоном, то, ради чего он ввязался в эту муть с эпидемией и засухой, и она… скрипачка.

Финальные ноты несутся бурным потоком: уже не дождь, а ревущий водопад – всё выше, надрывнее, мощнее, а затем…

Обрыв. Мучительная недосказанность повисает в воздухе. Рука со смычком замирает. Девчонка дышит часто и глубоко, будто только что пробежала стометровку. Смотрит на Баламута со смесью страха и сочувствия.

На дне открытого футляра – россыпь мелких монет. Бумажки, которые он бросил ей утром, исчезли.

– Вам, может, скорую вызвать? – спрашивает птичьим, звонким голосом. – Или, не знаю… воды дать?

Баламут качает головой.

Интересно,