Майор только что не вытолкал меня на сцену. Я оглядел притихших испанцев и произнес:

— Я — летчик-испытатель, а не политик и особо языком не владею… разве что когда обедаю. Поэтому моя речь будет короткой. Слов, пусть и хороших, прекрасных, за последнее время было сказано немало. Пора бы перейти к делу. Аделанте! (Вперед).

— Аделанте! — все на трибунах встали, как один, и вскинули руки. — Рот-фронт! Но пасаран!

— Но пасаран! — выкрикнул я, возвращаясь на свое место.

Официальная часть закончилась. К этому времени окончательно стемнело и на сцене зажглись электрические лампы. На светомаскировку испанцы плевали с высокой горы. Впрочем, вряд ли «Хейнкели» летают по ночам. Наверное, можно расслабиться. Или все же нет? Мы тогда не знали главного: через четыре месяца мир будет потрясен бомбардировкой Герники — город сотрут с лица земли. Фашисты покажут всем свое истинное лицо. Но пока еще война казалась рыцарской, джентльменской.

Судя по всему, мои слова «пора перейти к делу» испанцы поняли по-своему: вместо подготовки к решительному наступлению начался рождественский концерт. Нет, а чего я хотел? Чтобы командование немедленно созвало военный совет? Слишком наивно с моей стороны ожидать чего-то серьезного от людей, которые даже патрулирование ключевого аэродрома организовать не могут. В конце концов я махнул на все рукой и присоединился к веселью. Будь что будет. Не все время же ходить с кислой миной.

Началось представление — прямо вечер испанской культуры. Сначала суровая, точно Долорес Ибаррури, молодая испанка исполнила несколько революционных песен. От ее голоса — дрожащего, переливчатого, грудного, по коже бежали мурашки. Правда, кроме «Марсельезы», я не разобрал ни единого слова. Поэтический испанский для меня — такая же загадка, как баскский диалект. Увы, я еще не дорос до чтения в подлиннике Сервантеса или Лопе де Вега.

Потом началась коррида — нет, не настоящая с быками, а что-то вроде сценки, поставленной местным театром. В роли быка выступал здоровенный испанец с бутафорскими генеральскими погонами, тореадором же был молодой парень в рабочем комбинезоне. Он дразнил быка отрезом ярко-красной ткани, а в конце «ударил» его деревянной шпагой в сердце, символизируя будущую победу республиканцев.

За «тореадором» снова выступила девушка с песнями — на этот раз романтическими, и вечер завершился. Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Даже «Хейнкели» остались на своих базах. Я облегченно выдохнул.

— Переночуем в гостинице, — с радостной миной заявил Гуттиэрес. — Завтра утром отправимся домой. Ничего не произошло, все в порядке. Я был прав: кто же воюет на Рождество?

— Может быть. Все может быть, — мрачно ответил я. Нехорошее предчувствие не оставляло меня.

Мы переночевали в дешевой, но вполне чистой и аккуратной гостинице за счет Гуттиэреса. Думаю, он возместит свои убытки из казны. Утром мы поехали назад, на аэродром.

Впереди нас двигались три небесно-голубых автобуса. Несколько раз наш водитель пытался их обогнать, но всякий раз нам что-то мешало. То встречный грузовик, то неожиданно возникший на нашем пути железнодорожный переезд. Так мы и плелись позади.

Мне казалось, что в окнах мелькают детские лица. Во всяком случае, ростом пассажиры были ниже обычного, среднего человека. Я тронул Гуттиэреса за плечо и поинтересовался, что, собственно, происходит.

— Мадрид бомбят! — ответил майор. — Детей вывозят в безопасное место. Есть такое длинное слово… забыл его.

— Эвакуируют!

— Да, да! Эвакуируют! Может, даже повезут во Францию. Или в Советский Союз. Не место детям на войне!

С последним утверждением я не мог не согласиться.

Все произошло, когда мы были на полпути к Альбасете. Первым заметил неладное я. В небе появились черные точки. Они быстро приняли очертания истребителей-бипланов. «Хейнкели-51» невозможно не узнать тому, кто их видел хотя бы раз.

— Стой! — со всей дури заорал я водителю. — Вон все!

На этот раз меня все послушали сразу и без лишних вопросов. Водитель нажал на тормоз. Мы все выскочили из автомобиля и упали в придорожную канаву. Вот только «Хейнкели» нами не заинтересовались. Точно стервятники, хорошо вышколенные убийцы набросились на автобусы.

Сначала истребители один за другим спикировали на замыкающую машину. Застучали пулеметы. Брызнули осколки стекол. От криков у меня в жилах застыла кровь. Я лежал, точно парализованный, в ужасе глядя на методичный, хладнокровный расстрел беззащитных детей.

Фашисты прошлись из пулеметов по второму автобусу. Машина задымилась и резко встала. Водитель третьего автобуса попытался убежать — нажал на газ и помчался по дороге, виляя из стороны в сторону. Но уйти он не успел.

Я видел, как «Хейнкели» развернулись ко мне хищным, остроносым профилем. Снова стук пулеметов — автобус завалился набок, проскрежетал по асфальту и сполз в кювет. «Хейнкели», добивая уцелевших, выпустили еще несколько очередей и, не тронув нас, развернулись на северо-восток. Вскоре они превратились в точки и исчезли в безоблачном небе.

Гутиэррес выглядел, словно по нему проехал танк. С майора слетел весь лоск: всегда отутюженная форма теперь была мятая, в пыли. Грязные разводы на щеках казались многодневной щетиной.

Несчастный, раздавленный, он бормотал по-испански:

— Это же ошибка? Несчастный случай? Франкисты хотели убить нас?

— Нет, — жестоко ответил я. — Они хотели убить именно детей. За ними и прилетели.

— Но зачем?

— Потому что они — фашисты. Хотят запугать народ. Вынудить его сдаться.

Гуттиэрес наконец взял себя в руки и начал командовать:

— Хосе, садись в машину и поезжай за помощью. Мы будем вытаскивать живых. Аделанте!

Я бросился к ближайшему автобусу и открыл дверь. На полу лежали мальчики и девочки разного возраста — от детского сада до подростков. Кто-то еще шевелился. Несколько пар глаз испуганно следили за нами — все-таки у фашистов не получилось убить всех. Впрочем, думаю, их и этот результат вполне устроил. Они посеяли страх. Взойдут ли семена, зависит от стойкости республиканцев.

Мы принялись выносить раненых из автобусов и укладывать их на брошенные на землю куртки. Никогда не забуду эти полные страданий детские глаза — огромные как мне показалось, на половину лица, кровь, капающую на асфальт, мучительные стоны и крики, угасающие взгляды умирающих. И я дал себе клятву: стеной встать на пути фашистов, пожертвовать собственную жизнь, лишь бы на советской земле никогда не было ничего подобного.

Из сопровождающих уцелела только одна женщина. Вместе с двумя оставшимися водителями она перевязывала раны и помогала тем, кому еще можно было помочь. Уцелевшие дети сбились в кучу и молча сидели прямо на земле, не боясь простудиться. Никто не ругал их за это.

Когда живых увезли на грузовиках в больницу, мы похоронили убитых у дороги. Николай,