Оба «Мессершмитта» набросились на меня. Я же превратился в берсерка: не осталось ни страха, ни даже жалости к погибшему товарищу. Холодный разум и точный расчет: вот что руководило мной в ту минуту.

Мне пришлось по-настоящему туго. «Мессершмитты», пронеслись мимо, обстреляли меня, взмыли в небо, развернулись и повторили атаку. Я едва успевал уворачиваться от их огня, но не мог ни убежать, ни догнать — настолько они были быстрее моего И-15. Меня спасало лишь мастерство и чутье. Я каждый раз угадывал, когда враг начнет стрелять и резко уходил в сторону. Но долго так продолжаться не могло: моя печальная участь была предрешена. И я решился на отчаянный шаг: попробовал поймать «Мессершмитты» в ловушку.

Перед самой атакой я сделал вид, что ухожу на вертикаль — этакий «жест отчаяния». Но когда «Мессершмитты» приблизились и приготовились открыть огонь, я свалил «чато» на крыло надавил на правую педаль и, вывернув немыслимую фигуру — наполовину неправильный вираж, наполовину переворот, вышел наперерез падающим с неба «Мессершмиттам». Все вдруг замедлилось, точно в немом кино. Я увидел, как острый, хищный нос «Мессершмитта» вплывает в перекрестие прицела, увидел нарисованные на сером фюзеляже силуэт дракона и цифры 6–08 и со всей силы вдавил гашетку в ручку управления. «Мессершмитт» сам пересёк шквал пуль: ШКАСы прострочили его от носа до хвоста. Из пике фашист так и не вышел: врезался в землю недалеко от сбитого истребителя Николая.

Второй «Мессершмитт» бросился наутек: в небе появились еще четыре «чатос» — испанцы шли на помощь. Но догнать врага и поквитаться с ним я не мог — слишком уж он быстро удирал. Уже через минуту «Мессершмитт» превратился в точку на горизонте. Я злобно выругался и вернулся на аэродром, не забыв, впрочем, сделать бочку. Восьмой самолет сбит. Вот только вместо радости на душе у меня было черным-черно. Погиб мой друг, боевой товарищ. А я так и не смог его защитить.

Испанцы разделили мою скорбь. Они без слов расступились, когда я выбрался из кабины, швырнул на землю парашют и побрел в общежитие.

Первое, что я увидел, войдя в комнату — сомбреро над кроватью. Постель была аккуратно заправлена — ни единой складки на одеяле. Такую привычку сейчас вбивают в летных училищах. Летчики моего поколения — когорта разгильдяев, «продукт» времени, когда строгие порядки еще не вошли в моду.

Я рухнул на постель, так и не сняв комбинезон. Мне казалось, что Николай вот-вот войдет в комнату, нахлобучит сомбреро на голову и, скорчив уморительную физиономию, спросит: «Ну и как я выгляжу?» Но в коридоре стояла мертвая тишина. Мертвая, как мне показалось, в прямом смысле.

Сколько я так лежал, не сдерживая слез, не помню. Но когда в коридоре раздались шаги, я тут же привел себя в порядок. Не стоит показывать свою слабость кому бы то ни было. Даже Гуттиэресу. Мужчины не плачут: это всем известно.

На пороге появился Педро.

— Можно? — спросил он. — Дверь была не закрыта.

— Валяй. Стул сам найдешь, думаю.

Педро сел рядом с постелью, достал из кармана какие-то бумаги и завел нудную шарманку:

— Заканчивается твоя испанская командировка. Да и поставок истребителей пока не будет — франкисты блокируют порты. Ну да того, что есть, вполне достаточно. Сколько самолетов осталось собрать и облетать?

— Четыре. Они почти готовы. Завтра, думаю, управлюсь. Но я не хочу уезжать. Хочу драться до конца. Я буду мстить за Николая…

— Отомстишь. Но по-другому. Гораздо больше пользы ты принесешь, испытывая новые самолеты. Послушайся на этот раз. Ты и так нарушил много приказов.

— Хорошо, — я склонил голову в знак согласия.

— Вот и отлично. С тобой едет Фернандо. Его отправляют на учебу в Советский союз. Будет авиационным инженером.

— Ничего себе заявочки. Ладно, все веселее.

— Ты совсем развеселишься, когда узнаешь, что тебе придется ехать через Францию. Вот только времени на экскурсии не будет. Доберешься до Марселя, а там сядешь на теплоход. Он и доставит тебя домой. У меня все.

Мне пришла в голову хорошая на первый взгляд мысль:

— Я навещу семью Николая. Сообщу о его гибели.

— Ни к чему. Для этого есть мы. Лучше возвращайся к работе как можно быстрее. Сам Поликарпов о тебе справлялся. Ругался страшно.

— Из-за сбитых?

— Именно. Сказал: знал бы, никогда бы не отпустил. На хорошем ты у него счету. Что ж, у меня все.

Педро оставил меня одного. Я не стал расспрашивать о деталях путешествия — узнаю, когда придет время.

Я встал, снял со стены сомбреро и положил в свой чемоданчик с одеждой. Шляпа останется у меня. На память о короткой, но крепкой дружбе.

Глава 21

Весь следующий день после гибели Николая я крутил пилотаж на новых, только что собранных «чатос» с перерывом на печальный ритуал похорон. Троекратный залп почетного караула — и прах русского летчика навеки упокоился в обильно политой кровью испанской земле.

К вечеру все И-15 заняли свои места в ангарах. Когда же огненно-красное солнце коснулось горизонта, в небе раздался неровный, рокочущий гул и на посадку зашел двухмоторный лайнер. Я узнал французский «Кодрон Гоэланд» — примечательный толстый фюзеляж, тупой нос и перевернутые двигатели трудно с чем-то спутать. Особенно если ты в свободное время не травил байки с механиками, а внимательно и вдумчиво изучал справочник с описаниями и силуэтами самолетов.

«Гоэланд» зарулил на стоянку. В борту открылась дверь. По приставной лестнице спустились несколько человек в обычной, гражданской одежде — к сожалению, никого знакомого среди них не было. Здравствуйте, русо, моя смена! Значит, можно собираться домой.

Я шагнул было вперед — поговорить с летчиками, но меня крепко схватила за плечо чья-то железная рука. Я вздрогнул и обернулся: передо мной стоял Гуттиэрес. Никогда не думал, что он настолько силен.

— Чемоданы упаковал? — спросил командир по-русски.

— Почти. Немного осталось.

— Отлично. Завтра погрузишь багаж в «Гоэланд». Сам полетишь до Барселоны, будешь эээ… провожать его. На своем «чато». Там оба самолета заправят. Ты пересядешь в «Гоэланд» — до Марселя. «Чато» перегонит обратно летчик из новых… как это по-русски… приехавших.

— Наверное, вы рады от меня избавиться, командир?

— Что ты! Я бы рад оставить тебя. Но, если честно, в бой бы не пускал.

— Почему?

— Такой летчик, как ты, должен… учить. Да, учить. Так от тебя больше… прибытка…

— Пользы.

— Да, так. Но ведь ты будешь рваться в бой и рано или поздно погибнешь. Лучше возвращайся домой. Ты и так сделал много для нас. Прими