чтобы начать стрелять мне в «лицо», зачем-то встал в вираж. Тут-то я его и срезал. «Хейнкель», дымя, пошел к земле. Краем глаза я увидел, как раскрылся купол парашюта.

Теперь — вниз, только вниз. Но не прямо, а переворотом. И на разворот — крутой, так, что руки и ноги наливаются непомерной тяжестью от перегрузки. В результате всех этих маневров ведомый второй пары оказался прямо в перекрестии «Альдиса» — оптического прицела. Эх, мне бы сейчас ШКАСы… ничего, и то, что есть — ПВ-1, сойдет.

Я нажал на гашетку. Затарахтели пулеметы. «Хейнкель» взмыл, свалился на крыло, спикировал и рассыпался по земле грудой обломков. Так тебе!

Два оставшихся «Хейнкеля» попытались трусливо сбежать. Одного я догнал и расстрелял почти в упор — я видел ужас на лице летчика. Мотор вспыхнул. Смотреть, что стало с врагом, у меня не было времени: второй «Хейнкель» уходил в сторону города. Я обстрелял его издалека. Пулеметы выплюнули длинную очередь и смолкли: кончились патроны. «Хейнкель» начал снижаться и приземлился на пустырь в пригороде Альбасете. Не завидую пилоту. Испанцы, должно быть, здорово намнут ему бока. Впрочем, того, кто выпрыгнул с парашютом, вряд ли ждет дружеский прием и званый обед в лучших ресторанах.

Я развернулся на базу. Моя душа пела: первый мой настоящий бой закончился победой над пятью вражескими летчиками. Ас за день: не помню, чтобы у кого-то такое получалось. Может, в Первую мировую войну?

Я прошел над полосой, выполнил пять «бочек» — по числу сбитых, приземлился, зарулил на стоянку и выключил двигатель. Фернандо подложил под колодки колеса и бочком отбежал в сторону. Я выбрался из кабины и тут же понял его поведение: ко мне с перекошенным от гнева лицом шел Педро. Чекист едва только не схватил меня за грудки.

— Почему ты вступил в бой? Почему нарушил приказ?

— Все ж хорошо, — растерялся я.

— А если бы нет? Глянь сюда!

На крыльях и фюзеляже моего И-15 темнели дырки от пуль. Значит, «Хейнкели» все же стреляли? А я и не заметил. Получается, мастерство мастерством, а без толики чуда не обошлось.

— Не мог же я сидеть и смотреть, пока нас срисуют!

— Думаешь, франкисты не знают, что здесь творится? Вряд ли Гонсалес действовал сам, без связи.

— Зачем тогда послали разведчик?

Педро уже остыл. Он махнул рукой и сказал спокойно:

— Уточнить, проверить, сфотографировать. Любые агентурные данные требуют подтверждения. Тебя за самодеятельность придется отправить обратно в Советский Союз.

Не сказал бы, что это известие меня огорчило.

— Когда? — спросил я.

— Когда время придет. Пока объявляю выговор за самовольную атаку. И благодарность за сбитые самолеты противника. Да все равно победителей не судят. Придется представить тебя к награде, раз уж ты выжил один против пяти.

Мне захотелось настойчиво поинтересоваться, с какого это перепоя танкист, вернее, НКВДшник командует летчиками? Но… на войне как на войне. Кто знает, какие еще воинские звания и должности в запасе у Педро? И на этот счет я засунул язык поглубже себе в… неважно, куда. Зато внес, как мне казалось, важное предложение:

— Нужно выделить три самолета и организовать дежурство. На случай вот таких инцидентов.

— Идем со мной, — мне показалось, Педро сейчас потащит меня за ухо, как нашкодившего школяра.

Мы, если можно так выразиться, дошагали до штаба — двухэтажной каменной постройки поодаль от летного поля, поднялись на второй этаж и без стука ввалились в кабинет.

За массивным дубовым столом восседал — иначе и не скажешь, чопорный испанский гранд в зеленовато-коричневом френче и пилотке с зеленой кисточкой. Странно, что командира авиабазы я до этого не встречал. Где он ошивался все время, пока техники собирали самолеты, не знал никто. Здесь, в Испании, мне все казалось безумным, точно я вдруг очутился на приеме у сумасшедшего Шляпника.

— Майор Гуттиэрес, — представил Педро хозяина кабинета. — Наш с тобой прямой начальник… типа. Выкладывай ему свои соображения. Я переведу.

— Русо! — воскликнул майор, сверкнув белоснежными зубами. — Не желаете отобедать? У меня есть прекрасное вино пятнадцатилетней выдержки.

Это я понял и без перевода.

— Нет, спасибо. Я по другому вопросу.

Я выложил, естественно, по-русски, все свои соображения. Педро добросовестно перевел мою речь. Гуттиэрес захлопал глазами:

— Давайте все же пообедаем… — растерянно произнес он.

Я настойчиво повторил свои предложения.

— Хорошо! — неожиданно согласился Гуттиэрес. — Я вынесу вопрос об организации боевого дежурства на голосование. На следующей неделе сообщу вам результат.

— Вы… что? — я даже задохнулся от негодования. — Да вашу авиабазу разнесут по запчастям! По-моему, в армии приказывают, а не голосуют! Вы в атаку, если пойдете, тоже голосовать будете?

— Мы же марксисты, республиканцы. У нас демократия, никакого принуждения. Все добровольно. Это франкисты вынуждены гнать солдат в бой силой. Не будем же мы им уподобляться, верно? Я вас не задерживаю, русо. Увидимся через неделю. Мое приглашение на обед остается в силе… ну, как хотите. Аста ла виста!

Я хотел высказать все, что думаю, но Педро взашей вытолкал меня из кабинета. Красный от гнева я слетел вниз по лестнице и выскочил на улицу.

— У, дубина стоеросовая! — погрозил я кулаком штабу. — Вредитель!

Педро расхохотался:

— Теперь понял, какие здесь порядки?

Втянув в себя прохладный зимний воздух, я немного пришел в себя.

— Пусть испанцы делают, что хотят. Я на это смотреть не буду. Мы с Николаем… Колей, будем не только испытателями, но и дежурными летчиками. Все, что нам нужно — пара свободных «чатос».

Педро кивнул:

— Будут вам «чатос». Только на рожон не лезьте. Я постараюсь устроить так, что сюда пришлют несколько русских летчиков. Но пока, к сожалению, все будет держаться на вас.

— Вот тебе и приказ не вступать в бой, — сказал я. — На войне как на войне.

— Именно, — Педро развернулся и направился к ангарам.

Я несколько минут подумал, и побрел к стоянке самолетов. Новый истребитель уже был собран и готов. Я взлетел и, чтобы немного успокоить нервы, начал крутить высший пилотаж. Земля и небо менялись местами. Коричнево-голубой горизонт крутился и вертелся передо мной.

Внизу, задрав головы, испанцы восхищенно наблюдали за моими пируэтами. В нескольких километрах маленький, точно игрушечный, пассажирский поезд катил по сверкающим на солнце рельсам.

Я прошел низко над вагонами, развернулся, обогнал состав, сделал перед прильнувшими к окнам испанцами несколько бочек и пару мертвых петель и повернул обратно к аэродрому. Когда я приземлился и зарулил на стоянку, мотор зачихал и смолк: кончилось топливо. Надо все же внимательнее смотреть за его уровнем — иначе недалеко до беды.

В тот же день