смерти человека. А уничтожив грехами душу, не унаследуешь Царствия Йехи. Мой дар чувствует, чем ты жил и живешь. От него не скрыть ни проступка, ни мысли. По тяжести совершенного греха дар наказывает или награждает. Награждает значительно реже – святых среди нас ничтожно мало. За тяжкие грехи, что логично, человек приговаривается к смерти. Бывает, что особо страшного подсудимый не совершил, ходил в кирху, постился, но на душе от множества мелких провинностей появилось столько трещин, что она разрушается от дара. Когда грехов немного, он заставляет пережить боль, равную по силе содеянному. Может быть долгая мучительная агония, а может – короткая вспышка. Но что интересно: после суда душа полностью исцеляется и обновляется. Все, что подсудимый совершил ранее, прощается, он получает второй шанс.

Мы закончили со сборами и вышли из комнаты. Казенный шарф оказался не лучше свитера – колючий и неудобный.

По лестнице спустились молча. Артизар, прикусив костяшку указательного пальца, размышлял над услышанным.

– Перчатки надевай, – одернул я мальчишку, – и гадость в рот не тяни. Сначала пальцы, потом еще что-то. Смотри, вместо щенка буду сосунком звать.

Артизар обиженно насупился, но отвечать на издевку не стал.

– Получается, если рыцарь-командор так кричала от боли, значит, она не безгрешна? Ты понял, что именно она совершила?

Я фыркнул и, пусть в горло тут же забился ледяной воздух, громко хохотнул.

Только что выпавший крупный снег так сочно хрустел, будто под сапогами ломались кости.

– Безгрешная, хорошая рыцарь-командор! Скажешь же! Это из тех же сказок о непорочной Деве-Матери, родившей младенца? Дева, кстати, реальнее будет. Где вас только таких наивных берут. Хильда фон Латгард – военная. Прошла не одну кампанию. Не ошибусь, предположив, что пробивала дорогу с низов. И явно не отсиживалась в стороне, пока другие солдаты убивали друг друга. Или думаешь, она не вынесла ни одного приговора? Или что слова, которые говорила подчиненным, были сплошь правдой?

– То есть она убийца? – воскликнул Артизар, как если бы действительно только понял простейшую истину.

– Конечно. Я, твой любимый проректор, герр комендант, любой солдат, побывавший на войне и честно выполнявший приказы, – все мы убийцы. Не станем ударяться в софистику, мол, вина на том, кто отдавал приказы. Это работает не так. Выбор все равно за тем, кто наносит удар. Священные войны во имя Йехи, кстати, ложь. Убьешь ты иноверца или человека с крестом на груди, грех на душу возьмешь одинаковый. Но при этом мой дар увидел что-то достойное в душе фон Латгард, раз не вынес смертный приговор. Не зря же я сказал, что эта сила беспристрастна. Она всегда оценивает человека полностью – и плохое, и хорошее.

Я замолчал, позволяя обдумать сказанное, быть может, задать вопросы. И они не заставили себя ждать.

– Вроде понятно. А при чем здесь исповедь?

– Если ходил и знаешь, что это, – поразмышляй вслух, – предложил я Артизару самому найти ответ.

Он, конечно, ухватился за возможность снова показать знания.

– Исповедующийся признает свои грехи в присутствии священника. А тот их «разрешает» и в этот момент как бы становится посредником между человеком и Йехи. Правильно же?

– Ощущение, что ты готовился и рассовал по карманам шпаргалки, – проворчал я. Ненормально же так по-умному отвечать! Будто знания в мальчишку вбивали. Так сильно и глубоко, что, разбуди его посреди ночи, без запинки бы ответил на все эти скучнейшие вопросы. – Но ты не назвал главную особенность исповеди.

Артизар поскользнулся на снежном наносе, под которым прятался коварный лед, чуть проехался вперед, смешно растопырив руки, но все-таки удержался и не упал.

Я подсказал:

– Вот приду в кирху и заявлю: «Святой отец, намедни я так замечательно отдохнул! Напился, переспал с женой трактирщика, еще и обманул его на три серебряных! Было весело! Надо повторить! Не хотите присоединиться, отче?» Вроде честно признался. Ничего не утаил. Отпустят мне грехи?

– Нет, конечно же! Вот еще! – Артизар даже раскраснелся от возмущения.

– Почему же?

– Грехами нельзя наслаждаться! В них нужно каяться! Понимать, что ты поступил плохо, стыдиться! Обещать, что больше этого не повторится…

– Именно! – одобрил я. – В исповеди самое главное – покаяние. Только так Господь прощает грехи.

– Получается, если исповедаться, а потом прийти к тебе на суд, дар не причинит боли? В чем тогда смысл? – Артизар остановился, удивленный сделанным открытием. Пришлось его подтолкнуть, чтобы не зевал. – Если грехи уже отпущены, зачем пользоваться твоей силой?

Ожидаемо.

– А ты можешь сказать, искренним ли был человек? Не забыл ли что-то упомянуть? Действительно ли раскаялся? Точно ли Господь очистил его душу? Если не заметил, после исповеди с облака не падает грамота, заверенная небесной канцелярией, что все зачтено и прощено. Мой же дар действует наверняка.

Артизар потер лоб, пытаясь осмыслить новую информацию. Выражение лица в этот момент у него было забавно-беспомощным.

– Если правильно исповедаться и потом прийти на суд, можно получить щедрый дар. Моя сила продлит жизнь, исцелит от болезни, сотворит чудо. Этой лазейкой пользуются и айнс-приор Херген, и другие высокопоставленные роды… Те, кого посвятили в тайну. И конечно, император.

Я снова помолчал, думая над примером.

– Лекарство от чумы – мое чудо. Последняя вспышка была семнадцать лет назад в портовой Каффе. Среди прочих заложников болезни оказался старший наследник Анхальт-Дессау. На исповеди, говорят, герцог рыдал так, что ангелы вытирали слезы.

Был еще юродивый… Уже ни лица не припомню, ни имени. Он жил при монастыре, безобидный и добрый, выполнял несложные поручения братьев. В первые годы, чтобы лучше изучить дар и понять, как его использовать, мне постоянно притаскивали блаженных. Я коснулся даром того мальчишки, и над столицей засияли сотни радуг. Ярких, огромных. Жизнь в Бердене едва не остановилась. Люди на улицах падали на колени и неистово молились. Йозефу пришлось отдать приказ. Дурачка убили. Иначе чуда не отменить.

– Получается, отец думал, что идет за очередным даром? – догадался Артизар и зло улыбнулся. – Но напортачил на исповеди. Отлично!

Я кивнул.

Раньше мне всегда было интересно, какое чудо сотворит дар. Ни разу, ни единого долбаного суда мне не хотелось специально сделать кому-то больно! Или убить. Зачем? Чудеса так редки, что нет смысла думать о плохом. Оно все равно случится позже.

До сих пор не знаю, как же мне повезло. Почему Йозеф так легко поверил, что Абелард криво исповедовался – заигрался во вседозволенность. Ведь после айнс-приора Хергена император был вторым человеком, знающим о моем даре едва ли не больше меня самого. Он чаще других видел суды и приговоры. Слышал крики грешников, которых наказывала моя сила. И такая глупая ошибка?

– А еще ты молишься… –