объединителем в сети. Бек ни в коем случае не являлся марионеткой и постепенно вживался в роль лидера, однако он никогда не находился в центре самой сети. В немецком Сопротивлении, как и во многих других организациях, существовала огромная разница между формальной властью («задания генерала Бека») и фактической властью («задания, которые даю вам я [Остер]»).

Одновременно сеть стала наращивать невоенную, политическую силу. Остер предположил, что Сопротивлению будет полезнее опираться на более широкий политический фундамент, тогда после переворота оно сможет получить какую-то поддержку населения; следовало привлечь на свою сторону не только военных и гражданских лиц, связанных с консервативными правыми силами, но и умеренно левых политиков из Социал-демократической партии и бывших профсоюзов. Вицлебен, например, опасался, что рабочие могут подавить мятеж посредством всеобщей забастовки, как они это сделали в 1920 г. (но не в 1933-м!). Именно поэтому, сообщил он Гёрделеру, активная поддержка со стороны рабочих лидеров – важнейшее требование[232].

Исходя из этого, Остер и Гёрделер установили контакт с Вильгельмом Лёйшнером, членом Социал-демократической партии и бывшим министром внутренних дел земли Гессен. Уже в 1938 г. он знал о планах заговорщиков и был готов работать вместе с консерваторами против Гитлера и нацистского режима. Этот умеренный и неконфликтный политик сумел переступить через старое партийное соперничество и согласился сотрудничать с Гёрделером, Остером и Беком. Будучи человеком, готовым на компромиссы, он даже не противился желанию своих консервативных коллег в будущем восстановить монархию, но при условии, что они пойдут на уступки в области трудовых и социальных прав. Благодаря его влиянию к заговору оказались привлечены и другие социал-демократические активисты и перешедшие в Сопротивление бывшие политики, в том числе профессор Адольф Рейхвейн, директор одного из подразделений берлинского Музея немецкого народного искусства, и доктор Юлиус Лебер, бывший член парламента от Социал-демократической партии.

Лебер пришел в Сопротивление прямо из концлагеря, где его продержали четыре года. Позднее он говорил, что пытки не сломили его, а дали возможность лучше узнать и оценить себя[233]. После освобождения, в 1938 г., он стал владельцем небольшого предприятия, которое заговорщики использовали во время войны в качестве убежища (в дополнение к фабрике по производству пивных банок Лёйшнера и кабинету Рейхвейна в музее). Чтобы поддерживать связь между консерваторами и социал-демократами, Бек – в темных очках для маскировки – часто посещал Лёйшнера.

Руководствуясь старой стратегией 1938 г., заговорщики пытались не только заручиться поддержкой Гальдера, но и найти взаимопонимание с Лондоном, но в обоих направлениях результаты были неутешительными. В 1939 г. каких-либо конкретных планов государственного переворота не существовало. Вицлебен – единственный из заговорщиков, имевший в своем подчинении войска, – оказался в Касселе и мало что мог сделать в одиночку[234]. Остер все еще надеялся, что сотрудничество с британцами сподвигнет Гальдера изменить позицию. Возможно, мюнхенское фиаско еще можно исправить. Однако новые переговоры выглядели еще более нелепо, нежели год назад. Во-первых, послы Сопротивления не договорились между собой и противоречили друг другу. Что еще хуже, все они желали в той или иной степени сохранить территориальные приобретения Гитлера, и британцы чем дальше, тем больше видели в них безумных немецких националистов, не отличающихся от нацистов. Не лучше обстояли дела и у Йозефа Мюллера в Риме, доверие англичан к заговорщикам, и без того низкое, неуклонно снижалось. Максимум, чего смогли добиться посланники, – уклончивого заявления Чемберлена о поддержке, которое не произвело впечатления ни на Гальдера, ни на других военачальников[235].

23 августа 1939 г. нацистская Германия и Советский Союз подписали пакт о ненападении, предусматривавший в числе прочего раздел Польши между двумя диктатурами. Звезда Гитлера засияла снова, Гальдер избегал заговорщиков, и даже Остер понимал, что после столь грандиозного успеха никто не согласится восстать против Гитлера. Конспираторам оставалось только сидеть и смотреть, как Германия и остальная Европа скатываются ко Второй мировой войне[236].

Будучи немецкими националистами, заговорщики оказались в затруднительном положении. С одной стороны, они, как и большинство других немцев, выступали за возврат территорий, «украденных» у Германии в результате Первой мировой войны. Но они не хотели, чтобы Гитлер их захватывал. Гёрделер и Хассель понимали, что Гитлер не удовлетворится этими территориями и оккупирует всю Польшу, а если его не остановить, то и всю Европу. У них было сколько-то высокопоставленных союзников в армии, но никакого плана и никакого взаимодействия с англичанами. Отрезанный от остального мира и недовольный Вицлебен вынужден был получать информацию о событиях в Берлине от Гизевиуса. Гальдер и Браухич предпочитали войну Сопротивлению. 31 августа немцы устроили постановку, чтобы оправдать предстоящее вторжение в Польшу. Сто пятьдесят заключенных концлагерей, одетых в польскую форму, «напали» на немецкую радиостанцию на польско-германской границе. Разумеется, последовала быстрая и жесткая реакция нацистов.

Адмирал Канарис с ужасом наблюдал за происходящим, не в силах изменить ход истории. Вечером 31 августа, за день до вторжения, он предсказал мрачное будущее своей родины. Встретив Гизевиуса в штабе вермахта, адмирал отвел его в тускло освещенный боковой коридор и произнес: «Это конец Германии». Его душили слезы[237].

Польская армия оказывала героическое, но недолгое сопротивление. Немецкие войска штурмовали Варшаву с севера, юга и запада. Самолеты Геринга безжалостно бомбили страну, превращая в пыль укрепления, военные лагеря, заводы и города и убивая бесчисленное количество мирных жителей. Варшава была разрушена жестокими бомбардировками, не прекратившимися даже после того, как город сдался. Вместе с армией шли отряды СС, оставлявшие за собой реки крови и руины. По приказу Гитлера захватчики истребляли польское дворянство, интеллигенцию, а также евреев и других нежелательных лиц[238].

На этот раз британцы не собирались уступать. 1 сентября британский посол в Берлине передал официальную ноту своего правительства: «Если правительство Германии не предоставит правительству Его Величества убедительных подтверждений того, что правительство Германии приостановило все агрессивные действия против Польши и готово незамедлительно вывести свои войска с польской территории, правительство Его Величества без колебаний выполнит свои обязательства перед Польшей»[239].

Великобритания и Франция были готовы к войне. Генерал Бек, следивший за событиями из своего дома, ожидал худшего. На его взгляд, у Германии не имелось никаких шансов пережить вооруженный конфликт с западными державами[240]. 3 сентября в 9:00 виконт Галифакс предъявил германскому правительству окончательный ультиматум: «Имею честь сообщить вам, что если сегодня, 3 сентября, не позднее 11:00 по британскому летнему времени правительство Германии не предоставит убедительных подтверждений вышеуказанного правительству Его Величества в Лондоне, то с указанного часа обе страны будут находиться в состоянии войны»[241].

Германия отвергла ультиматум. В 12:06 Невилл Чемберлен объявил Германии войну.

В 21:00 того же дня Германия перешла от объявлений к действиям.