не знал, но там же находился и Георг Эльзер, готовившийся к покушению в следующем году.) Геббельс произнес провокационную речь, практически прямо призывая к насильственным беспорядкам[210]. Еще до его выступления «стихийные» погромы начались в Магдебурге. Нацистские хулиганы, активно поддерживаемые населением, жгли синагоги, крушили еврейские магазины и терроризировали местных евреев. Геббельс увидел в парижском убийстве возможность перейти от локальных беспорядков к массовому насилию по всей стране. 9 ноября начался настоящий ад. Рейнхард Гейдрих, начальник Главного управления имперской безопасности, организовал погром и дал подробные инструкции исполнителям. Историк Лени Яхиль писала:

Погром, переросший в массовое безумие, охватил всю страну. Согласно данным, которые Гейдрих привел в предварительном докладе Герингу 11 ноября, погромщики подожгли 191 синагогу и полностью разрушили еще 76… На следующий день Гейдрих сообщил, что уничтожено 7500 еврейских предприятий. Обломки разбитых витрин и дали погрому название [Хрустальная ночь]… В своем первом отчете Гейдрих указал, что убито 36 и тяжело ранено еще 36 евреев; итоговое число убитых составило 91. В соответствии с заготовленным планом 37 тыс. евреев арестовали и отправили в Дахау, Бухенвальд и Заксенхаузен, а сотни квартир, принадлежавших евреям, были разграблены и разгромлены[211].

Нацистское руководство использовало этот погром как отправную точку для новых ударов по еврейству Германии и Австрии. Специальные указы Геринга и Гейдриха изгоняли евреев практически из всех отраслей немецкой экономики. Общине пришлось заплатить миллион марок в качестве компенсации за фом Рата и самой возмещать ущерб от Хрустальной ночи. Страховка не выплачивалась. Еврейских детей исключали из немецких школ, для их семей закрыли доступ почти во все общественные места. Впервые евреев загнали в концентрационные лагеря только за то, что они были евреями[212].

Жестокий погром застал заговорщиков врасплох и потряс их, он подхлестнул их мотивацию, но одновременно породил глубокое ощущение бессилия. Они еще не успели оправиться от сентябрьской неудачи, когда казалось, что переворот не за горами. События разворачивались слишком быстро. Вопреки их прогнозам, на Гитлера не обрушились позор и бесчестие. Напротив, его звезда сияла еще ярче. Гёрделер, к примеру, был поражен тем, что погромщикам оказывали содействие простые немцы. Он осознал – не до конца, неохотно и, кажется, впервые, – что он и его друзья представляют собой крохотную каплю в океане нацизма. Других сильно разочаровало молчание генералов[213]. В то же время Хрустальная ночь ознаменовала точку невозврата в борьбе заговорщиков с нацистским режимом. Для Гёрделера все мосты сожгли, а все шансы на будущее примирение навсегда исчезли. Гитлера «нельзя исправить», сказал он одному из своих британских друзей[214]. Его доверенное лицо и будущий биограф Герхард Риттер так описывал чувства, охватившие бывшего бургомистра и его ближайшее окружение: «Мы любили Германию, мы гордились ею. Но мы дошли до того, чтобы стыдиться ее перед всем миром. Тот, кто не переживал, будучи немцем, эти мрачные ноябрьские недели, не может в полной мере осознать масштабы унижения и беспомощного отчаяния, охвативших бесчисленные немецкие сердца. Теперь даже у тех из нас, кто еще колебался, не осталось возможности примириться с тираническим режимом»[215].

Хрустальная ночь повлияла не только на последовательных противников режима вроде Гёрделера, но и на людей, приветствовавших отдельные аспекты национал-социалистической политики. Профессор Йоханнес Попиц, например, занимал пост министра финансов Пруссии. Интеллектуал с симпатиями к нацизму и закоренелый антисемит, до этого момента он не противился «устранению евреев из общественной жизни Германии». Однако теперь Попиц почувствовал, что дело зашло слишком далеко; подобное бесчеловечное насилие нельзя терпеть, поскольку оно противно «закону и нравственности»[216]. В отличие от большинства высокопоставленных немецких чиновников, которые поддерживали погром или сохраняли молчание, Попиц решил что-нибудь предпринять. Он встретился с Герингом и потребовал арестовать и отдать под суд «ответственных» за погром. «Попиц, мой дорогой, – ответил тучный рейхсмаршал, – вы хотите отдать под суд фюрера?» Это стало переломным моментом для Попица. Он посещал «Общество среды», и у него уже были хорошие отношения с некоторыми его участниками, представлявшими Сопротивление, – Людвигом Беком, Ульрихом фон Хасселем и профессором Йенсом Йессеном. Хрустальная ночь – и это наглядный пример феномена революционной мутации, о котором рассказывалось в главе 3, – помогла превратить сугубо социальные отношения в заговорщические. Попиц решил порвать с режимом и войти во внутренний круг Сопротивления.

Гёрделер, со своей стороны, винил не только нацистов. Он утверждал, что на самом деле «Германией управляют 10 000 худших ее элементов… банда головорезов и убийц, не признающих ни человеческих, ни нравственных законов». Гитлер жаждал уничтожить «евреев, христианство и капитализм», чтобы захватить мир[217]. Однако ответственность за Хрустальную ночь несут и британцы, поскольку они ничего не предприняли для защиты евреев. Они уступили Гитлеру в Мюнхене и в определенной степени распалили его чувство безнаказанности.

Гёрделер предсказывал, что «преследования евреев продолжатся с еще большей жестокостью. Усилятся гонения на христиан, последует атака на капитал»[218]. К отчаянию был близок и Ульрих фон Хассель:

Я пишу под мрачным впечатлением от гнусного преследования евреев… Со времен Первой мировой войны наша международная репутация не была так сильно испорчена… И все же меня больше всего волнуют не международные последствия… а то, что наша жизнь в Германии все жестче контролируется системой, способной на такие вещи… Фактически нет сомнений в том, что это организованная, официальная кампания преследования евреев, которая должна была пройти в одну и ту же ночь одновременно по всей Германии. Воистину позор[219].

Из всех участников заговора что-то реальное сделал только заместитель начальника берлинской полиции Фриц фон дер Шуленбург. Узнав об аресте евреев после Хрустальной ночи, он тут же освободил тех, кто находился в его юрисдикции, заявив, что они не нарушили никаких законов. «Мелкий бюрократ», – презрительно отреагировал Геббельс[220].

Прошло несколько месяцев. Зима заканчивалась, война приближалась. Удача не благоволила заговорщикам: генерала Эрвина фон Вицлебена, самого влиятельного их сторонника в Берлине, перевели командовать армией на запад Германии. Других участников заговора отодвинули на обочину. Генерал Гальдер на попытки связаться с ним не реагировал. Теперь, когда Гитлер был на коне, переворот не казался ему необходимостью. Заговорщики, все еще не отказавшиеся от стратегии 1938 г., не могли представить себе восстание без участия Гальдера. Вицлебен тоже, похоже, впал в отчаяние. Политика Гитлера, поделился он с одним из офицеров, приведет к мировой войне и уничтожению Германии, но это не повод идти по простому пути и отказываться от участия в общественной жизни[221]. Следуя плану 1938 г., заговорщики все еще надеялись на какой-нибудь дипломатический провал, фиаско – нечто, что подтолкнет Гальдера к действию.