не так нужна. А сегодня вот что происходит – жгут религиозные учреждения, не думая о том, что там внутри ценнейшие книги, истинные сокровища, которые можно потерять навсегда. Резиденция ордена иезуитов прямо сейчас полыхает, а у них одна из лучших библиотек в Испании. Я осталась дома обзванивать тех, кто может помочь, и вспомнила о тебе. Тина, ты должна попытаться спасти хоть что-то.

Я хотела ответить, что я заперта, что тетя скорее утопит меня в ванне, чем позволит выйти на улицу, где, по ее представлениям, разверзлись врата ада, но промолчала. Я уже согласилась. Не помню, что именно я сказала, что-то банальное, но эта банальность означала согласие. Ильдегарт коротко попрощалась и повесила трубку.

Первоначальное возбуждение уступило место неожиданной ясности сознания, мозг мой отстраненно анализировал ситуацию: стул у двери, сидящая на нем тетя Пака, горящие книги, стычки на улицах. Я не могла позвонить Веве, поскольку тетя была уверена, что я только что с ней разговаривала. Мне предстояло отправиться навстречу приключениям одной. Удивительно, но мною владел не страх, а злость – я злилась, что не знаю, как улизнуть из пансиона. Я продолжала ломать голову над этой проблемой и даже не заметила появившегося в комнате Карлоса.

– Сеньора, врачебный долг велит мне быть там, – уговаривал Карлос тетю. Он был чисто выбрит, с докторским чемоданчиком в руке, от него так и веяло профессионализмом.

– Не говори глупости, ты еще не врач, – возразила тетя, скрещивая руки на груди.

– Я врач-стажер. Собственную практику я иметь пока не могу, но в силах оказать первую помощь и спасти жизнь, и это мой долг.

Он вытянулся во фрунт, словно тетя – офицер, а сам он рядовой, готовый к смотру, и, похоже, это-то и покорило тетю, потому что она вдруг разрешила ему уйти, но велела быть осторожным. На обычно непроницаемом лице Карлоса мелькнула торжествующая улыбка. Я хотела задержать его, но меня опередила Ангустиас. Пока тетя открывала дверь, она выскочила из кухни и схватила его за руку.

– Узнай, что там с Хосе Луисом, – попросила она, и я снова удивилась, услышав это имя из ее уст.

Карлос кивнул. Проследив, как он спускается по лестнице, тетя принялась ворчать: что за крест выпал ей в лице этого неразумного юноши! А затем грозно уставилась на меня:

– Даже не пытайся выйти за порог. Если с тобой что-то случится, я сначала умру от горя, а потом твой отец меня убьет. А на этого неразумного внимания не обращай, ты не такая.

Тетя принялась вспоминать, как за год до того Карлос вернулся с занятий весь в крови.

– Бедную Ангустиас чуть кондрашка не хватил, когда она его увидела, он словно с бойни заявился. А чтобы ее успокоить, заявил, что кровь не его, будто от этого кому-то легче.

Тогда произошла потасовка между студентами-республиканцами и студентами-монархистами, перешедшая в настоящее побоище, которое гражданская гвардия разогнала выстрелами. Карлос пытался отнести одного из раненых в университетскую больницу, но тот умер у него на руках.

У погибшего был при себе пистолет, как и у многих других участников стычки. Тетя заставила Карлоса поклясться самым дорогим – если такое, конечно, имеется у атеиста, – что он никогда не будет держать при себе оружие, и Карлос пообещал, хотя тетя до конца не поверила, она не слишком полагалась на мужские клятвы, ведь мужчин власть манит как сахар – мух.

– А знаешь, что бывает с человеком, у которого при себе пистолет? – спросила тетя, подбоченившись. – То, что гвардейцы его попросту пристрелят!

Я ушла к себе в комнату, перед глазами у меня стояли двери университетской клиники “Сан-Карлос”, испачканные кровью; растоптанные сапогами картонные скелеты, что продавались вблизи факультета; разорванные учебники анатомии, страницы которых яростно трепал ветер. Образ Карлоса в крови привел меня в такое смятение, что я прекратила думать о побеге. Но этот же образ помешал мне заснуть.

Незадолго до рассвета я услышала, как тетя нетвердо прошаркала наконец в свою комнату. Я быстро оделась и выскочила за дверь, даже не завязав шнурки. Висящий в холодном воздухе запах гари обжег ноздри. Впервые в жизни я чувствовала себя полезной.

На углу улиц Исабель и Флор еще стояли столбы дыма от сгоревшей резиденции иезуитов. Какие-то люди мародерствовали на пожарище, ломали мебель и швыряли в огонь, вопя, что католицизму в Испании настал конец. С ужасом разглядела я обгоревшие книги. Жители окрестных домов подзадоривали мародеров, а у меня внутри все так и тряслось. Дрожали руки и губы, судорожно колотилось сердце. В раздававшихся криках звучала ненависть – застарелая ненависть, наследовавшаяся от поколения к поколению, это она мостила себе дорогу из разбитых окон, булыжников и пепла. Я огляделась в надежде, что вот-вот появятся хоть какие-то представители закона и порядка, но нет, ничего подобного. Здание иезуитов давно уже мешало планам по расширению проспекта Гран-Виа, и, возможно, кто-то решил, что лучше дать ему сгореть. Все вокруг меня были явно на стороне варваров.

Взгляд мой снова устремился на тлеющие старинные книги. Когда я вновь осознала себя, то обнаружила, что стою на пепелище и пытаюсь отыскать более-менее уцелевшие экземпляры. К счастью, книги в кожаных переплетах горят плохо, я нашла два почти нетронутых тома, быстро сунула под плащ и прижала к себе, словно величайшее в мире сокровище. Я даже не посмотрела на названия – главное, что удалось спасти их.

Спрятав книги, я немного пришла в себя, и меня снова охватил ужас. Что со мной сделают эти вандалы, если заметят, что я пытаюсь что-то найти среди дымящихся останков? От страха я словно оглохла, мир затих, но неожиданно совсем рядом раздался голос, резкий, точно лезвие ножа:

– Что ты здесь делаешь, да еще одна? В такой час барышне не пристало ходить без сопровождения.

До самой смерти мне не забыть этого голоса. У меня в буквальном смысле волосы встали дыбом. Наслаждаясь свободой, которую тетя предоставляла мне скорее из безразличия, чем почему-либо еще, я часто забывала, что мало кто из моих ровесниц гуляет без присмотра. В университете только мы с Вевой приходили и уходили сами по себе, остальных девушек поджидал у ворот шофер или кто-то из прислуги. Впервые за долгое время я ощутила свою беззащитность, мной овладело предчувствие чего-то ужасного.

Я обернулась, чтобы посмотреть на незнакомца, и увидела высокого, хорошо одетого мужчину с улыбкой хищной и соблазнительной – того самого, с улицы Мойяно, со стеклянным глазом, кого Вева назвала зловещим. Я обмерла. От агрессии можно было попытаться сбежать, но этот кабальеро олицетворял