сыну, но в итоге получил лишь письмо с фотографией внуков и многословными извинениями, так что в сочельник он сидел за столом вместе с нами. Дон Херманико утешал и развлекал его бесконечными спорами о Большой войне, и в конце концов они составили партию против тети Паки, намекая, что ад, предрекаемый ее духами, – это продолжение европейской войны, которую оба не считали завершенной. Дон Фермин купил торт для дона Марсьяля – тот посетовал, что не помнит, когда у него день рождения, – и было решено отпраздновать его немедленно, то есть в Рождественский сочельник. Дон Марсьяль был так счастлив, что на несколько дней забыл о своем намерении уехать на Филиппины. Тетя перекрестилась раз пятьсот и клялась, что теперь ей придется каяться в таком святотатстве на исповеди, но она была очень рада, что дон Марсьяль повеселел. Карлос и Ангустиас тоже выглядели довольными, не ведая, какие сомнения посеяли в моей душе. Словом, в пансионе воцарилась атмосфера радости, так что я чувствовала себя как дома. До тех пор я и не замечала, какая у Карлоса улыбка, но в тот сочельник он беспрестанно улыбался – все из-за импровизированного дня рождения дона Марсьяля, – а я ловила себя на том, что постоянно пытаюсь понять, чему же он улыбается.

На следующий день, в Рождество, я обедала с семьей в ресторане “Ритца”. Когда очередь уже дошла до десерта, папа заметил друга, который помог ему с гостиничными номерами. Тот сразу привлек мое внимание: красивый мужчина, в его превосходных манерах проглядывала какая-то пугающая сдержанность. Было в этом человеке что-то от голливудского актера. Папа представил его лишь по имени, “дон Хосе Антонио”, и мы обменялись ничего не значащими фразами. Когда он ушел, папа объяснил, что это сын генерала Примо де Риверы. “Царствие небесное”, – добавила тетя Пака, а папа посмеялся ее набожности. Атмосфера за обедом была совсем не такая радостная, как в пансионе накануне.

После обеда мы с тетей неспешно отправились обратно. Это была приятная прогулка, несмотря на холод. У меня словно гора с плеч свалилась, когда я поднялась из-за безупречно накрытого стола, да и тетя выглядела так, словно сбросила несколько лет, встав с изящного ресторанного стула. В дом она вошла, весело напевая, и энергично устремилась по коридору, будто вернулась из плена.

У Ангустиас был выходной, и она собиралась пойти гулять с Карлосом, тогда-то я и узнала наконец, кто такие Антонио, Энрике и Хосе Луис. Вешая наши с тетей пальто, я случайно услышала, что Карлос спрашивает Ангустиас, решила ли она уже, с кем проведет ночь на этот раз.

– Что значит “на этот раз”? – потрясенно спросила я. – И о ком вы?

– Тебе какое дело, – резко отозвался Карлос.

Ангустиас примирительно положила руку ему на плечо.

– Мы говорим про Антонио, Энрике и Хосе Луиса. Это университетские товарищи дона Карлоса, – просто ответила она.

Я ушам своим не верила, лицо у меня горело. Я набросилась на Карлоса:

– Что ты делаешь! Берешь с собой бедняжку Ангустиас, чтобы она развлекала твоих дружков? Ее честь для тебя игрушка?

– Дон Карлос тут ни при чем, – перебила Ангустиас, – я сама хотела с ними познакомиться, потому что они славные ребята, и должна же быть какая-то радость в жизни. Вы, сеньорита, наверное, думаете, что кто ж меня замуж-то возьмет, ведь у меня ни гроша за душой и я некрасивая, и вы правы, сеньорита. У сеньоров есть официальные невесты и обговорены свадьбы с девушками из хороших семей вроде вас, но я располагаю ими на свой вкус и когда мне захочется, и все они говорят, что им хорошо с Ангустиас. Что в том плохого?

Я была поражена, меня захлестнул стыд. Мое лицемерие балованной девочки снова подвело меня. А может, я выискивала какую-то грязь в ее отношениях с Карлосом.

– Прости.

– Я не собираюсь выходить замуж. Я предпочитаю свободу и чтобы мужчина мне не приказывал. Я хочу получать удовольствие когда мне вздумается, если вы меня понимаете. Мне хватает того, что я слушаюсь тетю Паку. Но еще один отец мне не нужен, а мужчины, когда женятся, почему-то начинают думать, что они для своих жен отцы.

Карлос рассмеялся, а я смутилась и убежала к себе. Я понимала жажду свободы Ангустиас, хотя меня и шокировала прямота, с которой она о ней говорила. Выйдя за Фелипе, я тоже потеряю в правах, если зарождающаяся республика не приведет к радикальным изменениям. Ангустиас только что преподала мне урок. Мне было очень стыдно, оттого что пыталась очернить столь чистую дружбу. Не ревность ли это? А если так, то в чем ее причина? Тогда я подумала, что если ставить себе задачу на рождественские каникулы, пусть это будет возвращение того Фелипе, каким он был в детстве. В случае успеха после свадьбы он разрешит мне работать библиотекарем в Национальной библиотеке, как я уже начинала мечтать.

Многие новшества, принесенные молодой республикой, быстро превратились в постоянные темы для обсуждения. Газеты неустанно писали об аграрной реформе и Статуте об автономии Каталонии[56], но больше всего внимания уделялось закону о разводе, принятому, несмотря на противодействие церковных иерархов и радикальных католиков из числа депутатов. Хотя право на расторжение брака предусматривалось новой конституцией, закон был принят только в марте следующего года. Вева сказала, что ее сестра уже подала на развод и наверняка стала одной из первых испанок, воспользовавшихся этим правом. В 1932 году все происходило очень быстро.

Мы решили отпраздновать развод Хусты как полагается, хотя сама она об этом не знала, и завершили вечер на концерте Эстрельиты. Среди множества подведенных глаз околотеатральных людей я узнала глаза Себастьяна – типографа, давшего нам ключ к “Лицеуму”. Он был одет в костюм-тройку, блестящие волосы аккуратно зачесаны над женственным лицом. Он один не смеялся куплетам нашей подруги и потому привлекал к себе внимание, как винное пятно на лацкане безупречного пиджака. Мне показалось даже, что он вот-вот заплачет, его уныние было почти оскорбительно. На нас с Вевой он посмотрел так, будто обнаружил таракана в своем кофе:

– Что вы здесь делаете?

– Мы могли бы спросить тебя о том же. – Мой резкий тон удивил даже Веву.

– У меня больше нет для вас игрушек.

– Очень жаль, а то в Женской резиденции оказалось очень весело.

– После того, что случилось на Новый год, у меня нет ни времени, ни желания разговаривать с вами, понятно? Все это уже не смешно.

Мы с Вевой удивленно переглянулись, и она спросила:

– А что случилось на Новый год?

– Откуда вы свалились? Совсем ничего не знаете? Об этом весь Мадрид судачил.