“Дон Перлимплин” – так же, как я завоевала свое, “Метафизика”, в ночь пожаров, – но сделать это она должна сама, в одиночку.

На следующее утро тетя Пака объявила, что духи напророчили ей несчастья и я должна уехать из Мадрида как можно раньше. Мои протесты родные оставили без внимания, как и приглашение тети Лолиты приехать к ней в гости в Севилью. Папа был непреклонен. Он не только не позволил мне поехать в Севилью, но и потребовал немедленно вернуться домой: “Сядешь на первый поезд, и кончен разговор, это решено”. Мама добавила, что если я не приеду сейчас же, то не увижусь с Фелипе, потому что он с семьей скоро уедет на побережье Бискайского залива. Мама не стала говорить, что из-за ее постоянных обмороков мы все лето проторчим в деревне.

Я наскоро простилась с Вевой – та печально посмотрела на меня, когда я сказала, что должна уехать, но поняла, что выбора у меня нет, и ни разу не упрекнула. Только пробормотала: “Я знала, что мне придется справляться одной”.

Через несколько недель, устав от прогулок с Фелипе и пресытившись сельской жизнью, я узнала о неудавшемся военном перевороте, которым из Севильи руководил генерал Санхурхо[61]. В Мадриде тоже стреляли, на площади Сибелес несколько человек погибли, тетя Пака чуть в обморок не упала – не столько от близости событий, сколько от того, что дон Херманико, уверенный, что началась гражданская война, рвался на улицу, облачившись в свою старую форму полковника королевской армии. За последние месяцы папа уже дважды выказывал поразительную политическую прозорливость, и я стала задумываться, не связана ли его проницательность с теми встречами, из-за которых маму одолевает ревность.

Похоже, переполох в столице случился нешуточный, если даже у нас в деревне жители достали из кладовок оружие. Я заказала звонок в Мадрид, чтобы узнать, как дела у тети Паки. Та рассказала, что в городе царит хаос, но в пансионе все тихо-мирно.

– Я объявила моим сеньорам, что знать ничего не знаю ни про какого Санхурхо, так что все они будут сидеть дома. Милая, одни мучения мне с ними! – И, помолчав, добавила: – Дон Херманико говорит, что рано радоваться, будет еще и не такое. Хотя откуда ему знать-то.

В тот день наша обычная прогулка с Фелипе показалась мне как никогда долгой. Его поездка на побережье отменилась из-за беспорядков, родители решили остаться дома. Каждый день мы гуляли и обсуждали свою студенческую жизнь. Но я ни словом не обмолвилась ни о Невидимой библиотеке, ни о феминистках из “Лицеума”, ни об Эстрельите и наших ночных похождениях, – полагаю, что и он умалчивал о том, что мужчины считают неподходящим для ушей порядочной женщины.

Я часто задавалась вопросом, сохранятся ли эти привычки после свадьбы, возможно ли совместное проживание, не мешающее течению двух раздельных жизней, в которых, вероятно, у каждого будут свои любовники и любовницы. Думая об этом, я краснела, но не отвергала такого варианта – друзья, живущие под одним кровом, связанные общей судьбой, но предоставляющие друг другу свободу.

Когда мы обсуждали книги, хотя и без прежней страсти, лето казалось более сносным, но однажды мы вместе читали стихи, а я отвлекалась через каждые две строчки. В детстве я как-то наступила в муравейник, и муравьи поползли вверх по моим ногам. Слушая болтовню Фелипе, я испытывала похожее ощущение.

– Ты сегодня витаешь в облаках.

– Из-за жары, наверное.

Нет, не из-за жары. В то утро я наконец получила новости от Вевы. А именно, загадочную телеграмму: “Возвращайся скорее. Не представляешь себе, чего лишаешься”. В качестве подписи: “Дон Перлимплин”. И странный постскриптум: “Возвращайся, а то я ничего не понимаю”.

Хотя до начала учебного года оставалось еще несколько недель, я тут же засобиралась в Мадрид. Поскольку мятеж Санхурхо провалился, папа не возражал. Кроме того, между ним и отцом Фелипе сохранялись серьезные разногласия, и папа, в отличие от мамы, не настаивал на нашем с Фелипе общении.

С другом детства я прощалась с неподдельной грустью. Хотя Фелипе уже не был тем хрупким и мечтательным мальчиком, которого я любила, в нем сохранилось что-то от романтика, и я с надеждой цеплялась за эти воспоминания.

Как в детстве, он принес мне на вокзал книгу, и я почувствовала себя виноватой за свою уклончивость в тот день, когда получила телеграмму от Вевы. Я испытывала к Фелипе привязанность, но не любовь, тем не менее упрямо думала, что это почти то же самое. Я даже не развернула сверток с книгой, просто сунула его в сумку не глядя. Меня не тревожило, что долгое путешествие отдалит меня от жениха не только физически, но и духовно, и пусть я пыталась сохранить наши странные отношения, но с каждым часом поезд приближал меня не только к Мадриду, но и к Веве, Эстрельите, вечеринкам, к Невидимой библиотеке, к Лунному Лучу. И конечно, к Карлосу – от одной мысли о нем у меня кружилась голова. Возможно, настойчиво пытаясь вернуть в свою жизнь Фелипе, я просто бежала от Карлоса.

Но как только поезд прибыл на Южный вокзал и я увидела на перроне Веву, энергично машущую мне, все мои мысли тотчас занял “Дон Перлимплин”, про книгу Фелипе я начисто забыла. Несмотря на мое нетерпение, Вева ничего не рассказывала, пока мы не уселись в кафе на улице Алькала.

– Очень странная история! Лунный Луч вручил мне два конверта. Один маленький, запечатанный. Я его, конечно, открыла, подержав над паром. Знаешь, что там было? (Разумеется, Вева не стала дожидаться ответа.) Банкноты! По пятьсот песет[62]. Четыре тысячи песет в сумме.

– А в другом конверте?

– Еще удивительнее. В другом лежали три машинописных экземпляра “Любви дона Перлимплина”. Ты видишь в этом какой-нибудь смысл?

– Пока нет, но, думаю, это еще не все.

Лунный Луч дал Веве четкие инструкции. Она должна явиться в Главное управление безопасности и спросить некоего Дисмаса. Отдать ему конверт с текстом пьесы и дождаться, пока тот его вернет. После этого – и только после этого! – передать ему маленький конверт с деньгами.

Моя подруга исполнила все в точности. Она пришла в здание на улице Рейна, где находилось Главное управление безопасности, во время обеденного перерыва, рассчитывая, что в этот час в кабинетах будет меньше служащих. Спросила Дисмаса, и ее подвели к светловолосому молодому человеку в круглых очках, который выглядел одновременно робким и энергичным. Они обменялись скупыми фразами. Вева отдала конверт. Чиновник открыл его и поставил штамп Главного управления безопасности на каждом из трех экземпляров. Потом снова положил в конверт, буркнул что-то, извиняясь, и ушел в