class="p1">Себастьян состроил недоверчивую мину, но все же рассказал, что сгорела типография Сойлы Аскасибар. Я села, чтобы не упасть, и Вева последовала моему примеру. По-видимому, произошел взрыв из-за утечки газа, погиб один человек (его нашли на лестнице), и журналистам, и зевакам показалось странным, что хотя погибший был одет очень бедно, на руках у него были черные кожаные перчатки. Себастьян заявил, что это поджигатель, а причин для поджога могло быть две: политика или женоненавистничество.

– Наша типография скоро откроется в другом доме на той же улице, – сообщил он, – но про Невидимую библиотеку сеньора Аскасибар теперь и слышать не хочет. Говорит, ей стоило слишком большого труда завоевать репутацию, чтобы теперь все потерять, впутываясь в авантюры.

Было видно, что Себастьян принимает слова начальницы близко к сердцу.

– А сам ты что думаешь? – не унималась Вева.

– Что я думаю о чем? – Себастьян так удивился, что даже взбодрился.

– Обо всем. Если сеньора Аскасибар решила забыть про Невидимую библиотеку, это не значит, что ты должен поступить так же, правда? Я понимаю, что в типографии она твоя начальница, но не целый же день она стоит у тебя над душой. Мы вот не собираемся бросать Невидимую библиотеку. Ты с нами или нет?

Себастьян не ответил. Но я знала, что вопрос этот будет мучить его, как меня мучил по ночам образ Лунного Луча. Я узнала в глазах Себастьяна свою собственную тоску.

Стремительная Эстрельита теперь красила глаза, как Хулита Оливер, любимая певица анархистов, что, без сомнения, способствовало ее популярности. Эстрельита хвасталась, что молодые люди видят в ее взгляде смерть, а все мужчины в смерть немного влюблены. Мы с Вевой не особо обращали внимание, что ее новые песни звучат куда печальнее, но за ними стояла грусть Эстрельиты, которая не могла забыть о ребенке, убитом на улице в день беспорядков. Мы мало вслушивались в тексты, сколь бы ясными они ни были, да и никто не вслушивался, даже ее поклонники.

Мы не знаем, что заставило Эстрельиту присоединиться в марте к Женской ассоциации гражданского просвещения, известной просто как Гражданская ассоциация. Быть может, она тоже хотела вступить в какой-нибудь женский клуб, – они тогда были в огромной моде в Мадриде. А может, добившись успеха как певица кабаре, хотела испытать свой талант на более серьезном поприще.

Гражданская ассоциация была детищем Марии Мартинес Сьерры (то есть Марии Лехарраги) и Пуры Уселай (то есть Пуры Маортуа)[57], если считаться с укоренившимся в буржуазной среде обычаем брать фамилию мужа в подражание прочим европейкам. Хотя обе стояли у истоков “Лицеума”, они вскоре отошли в сторону, сочтя, что клуб получился скорее благотворительным и слишком элитарным, и решили создать новую ассоциацию, призванную просвещать и обучать молодых работниц. Пура Уселай страстно любила театр и дружила с драматургами Рамоном Марией дель Валье Инкланом и Федерико Гарсиа Лоркой, так что неудивительно, что она организовала театральный клуб Гражданской ассоциации, куда и попала наша Эстрельита. Она неумолчно рассказывала о своих новых подругах. Так мы узнали, что Пура Уселай хочет поставить пьесу Лорки “Чудесная башмачница”[58] и попросила автора помочь.

– И что ответил Лорка? – Как истинная поклонница я не верила, что Лорка захочет участвовать в самодеятельной постановке.

Поэт уверил, что с радостью поможет, обсуждали даже, что, может быть, он сам будет сидеть за фортепиано во время представления.

– Он очарователен, но улыбка у него хитрющая, такое впечатление, что он все время что-то затевает, – сказала Эстрельита.

– Это ты про Лорку?! – возмутилась я. – В том, кто пишет такие стихи, не может быть коварства.

Моя горячность позабавила Эстрельиту.

– Я этого и не говорю, но у него в голове всегда бродят какие-то идеи, и он проказливо улыбается, совсем как ребенок.

Нам пришлось ждать почти до лета, чтобы выяснить, изменилось ли что-то в Невидимой библиотеке после пожара в типографии Сойлы Аскасибар. В июне 1932 года снова объявился Лунный Луч, но связался не со мной, а с Вевой. Я собиралась провести каникулы в родительском доме и готовилась к отъезду, на этот раз предвкушая встречу с Фелипе. Было уже по-настоящему жарко, мы договорились встретиться с Вевой, огорченные предстоящей разлукой. Вева наверняка заметила, что я не могу справиться с ревностью, когда сказала:

– Мне звонил Лунный Луч. У него для меня поручение.

От зависти на глаза у меня навернулись слезы.

– Если бы ты могла мне помочь, я была бы только рада, ты же знаешь. Мне совсем не хочется заниматься этим в одиночку.

Я сжала протянутую мне руку и немного успокоилась. По крайней мере, у Вевы нет намерения отодвинуть меня в сторону. Она помолчала, давая понять, что обдумывает нечто важное.

– Что бы там ни было, говори скорее. – Я сгорала от нетерпения.

– Он хочет, чтобы я выкрала из отдела порнографии Главного управления безопасности произведение Лорки. Оно называется “Любовь дона Перлимплина: История про счастье и беду и любовь в саду”[59].

Это название напомнило мне детские истории в картинках, высмеивавшие горбатого старика по имени дон Перлимплин. На них и опирался Лорка, создавая свою буффонаду, за постановку которой в зале “Рекс” Экспериментального театра взялся Сиприано Ривас Чериф[60]. Театральная труппа “Эль караколь” назначила премьеру на 6 февраля 1929 года, но тут скончалась мать короля и был объявлен национальный траур. А в довершение несчастий вечером того же дня на репетицию ворвались полицейские, изъяли текст и заперли зал. Причины произошедшего так никогда и не прояснились, но, наверное, они были достаточно серьезны, потому что в театр заявился сам начальник полиции с траурной повязкой на рукаве и потребовал отдать ему экземпляры пьесы. Все они были уничтожены, кроме трех, упрятанных в отдел порнографии.

– И что ты собираешься делать?

– Что угодно, но вместе с тобой.

– Вместе со мной? – Я растерялась. – Но как я могу тебе помочь?

– Ты из нас двоих самая умная.

Эти ее слова окончательно развеяли мою досаду, и я пообещала, что не уеду из Мадрида, пока мы не спасем произведение Лорки. Но успокоить Веву мне не удалось.

– Не знаю, Тина. У меня дурное предчувствие. Все как-то странно.

В ту ночь мне снился Карлос. Будто он сидит на кухонном стуле и смотрит на меня в упор. Глаза у него были не карие, а зеленые и горели огнем, зажигающим мое сердце. Стоило мне подумать о сердце, как Карлос сказал, что может вынуть его у меня из груди и прочитать. Я проснулась от страха, в голове билась мысль: я не смогу помочь подруге. Веве предстояло заслужить в Невидимой библиотеке имя