Вевы с подобной женщиной, но в то же время я стеснялась этого беспокойства и старалась убедить себя, что просто пытаюсь защитить подругу, при этом опасаясь, что во мне говорит робкая натура провинциалки из хорошей семьи. Мне трудно было свыкнуться с тем, что есть женщины, которые любят других женщин, однако всякий раз, как подобные мысли возникали у меня в голове, я волновалась, что недостаточно современна и даже склонна к предрассудкам тети Паки. Я топила эти противоречивые чувства в глухом, но неотвязном раздражении, притаившемся глубоко внутри, а внешним поводом для него стало внезапное равнодушие Вевы к Невидимой библиотеке.

Клуб “Лицеум” переехал и девятого февраля торжественно открылся на новом месте. Викторина Дуран занималась оформлением интерьера на улице Сан-Маркос, и все мы участвовали в подготовке праздника и выставки современного искусства. Переезд неожиданно сблизил меня с Ильдегарт, нам вдвоем поручили разослать приглашения для гостей.

– Я рада, что твоя подруга нашла свое место, – сказала Ильдегарт.

– Нет, – я почему-то разволновалась, – она не такая.

– Ну как скажешь, – отмахнулась Ильдегарт, – но я тебя уверяю, никакие революционные изменения в положении женщины невозможны без сексуального освобождения и признания того, что женское удовольствие, как и мужское, может иметь разные формы.

Я так покраснела, что думала – сейчас у меня глаза лопнут. Ильдегарт была точь-в-точь фарфоровая кукла с невинным выражением круглого личика, и непринужденность, с которой она говорила разные ужасные вещи, не сочеталась с ее внешностью. Она рассмеялась, а меня захлестнул стыд.

– Не понимаю, что тебя так насмешило, – резко ответила я.

Я пыталась говорить невозмутимо, но конверты с приглашениями выскользнули из непослушных рук и рассыпались по полу.

– Смешно, когда люди не желают замечать того, что творится у них под носом, – ответила Ильдегарт, помогая мне собрать конверты.

От того, как она это сказала, сойдя на миг со своего пьедестала искусственного создания, мне тоже стало смешно. Впервые с момента нашего знакомства Ильдегарт не казалась мне такой уж жуткой.

Когда “Лицеум” переехал из Дома с семью трубами, я испытала облегчение от того, что не рискую больше встретиться с призраком лицом к лицу, хотя мне показалось, что после праздника я несколько ночей подряд видела его на крыше старого здания “Лицеума”, словно Елена хотела сказать мне что-то, но я не понимала что. Тревога не покидала меня, и карнавал в тот год я праздновала как в последний раз, словно Великий пост должен был продлиться не сорок дней, а сорок лет. Весной 1931 года Фелипе решил навестить меня в Мадриде, и тетя Пака места себе не находила от волнения, чего я совершенно не могла понять. Я подумала, что ее возбуждение, вылившееся в числе прочего в закупку гор съестных припасов, вызвано моим предполагаемым союзом с Фелипе, и, чувствуя себя зажатой в тиски между данным Веве обещанием не выходить замуж, с одной стороны, и гранатовым кольцом – с другой, сочла себя обязанной объясниться с тетей.

– Он мне не жених.

– А какая разница? Духи уже сказали мне, что ты за него не выйдешь. И в любом случае вы будете спать в разных комнатах.

– Тогда почему ты так волнуешься?

– Потому что Фернандо Вильялон сообщил мне, что однажды Фелипе спасет тебя от незаслуженного наказания, и нужно уметь быть благодарными, пусть и заранее.

От удивления я на миг онемела. Вот как неожиданно дала о себе знать Невидимая библиотека после месяцев молчания.

– Ты знакома с Вильялоном? – вымолвила я наконец.

– А ты? Вот это сюрприз, деточка.

– Он дружит с маминой сестрой.

– Вильялон иногда заглядывал в Платоновское общество. Человек грубоватый, но любезный, очень сведущ в спиритизме и прорицательстве. Ты знаешь, что я не очень-то верю в гадания, но на земле нужны разные люди. Некогда он был сельским мистиком.

– И он открыл в своем гадании, от чего именно меня спасет Фелипе?

– Не знаю, не сказал. И он не гадает в прямом смысле слова, теперь он все видит.

– А можно его спросить?

Я не могла себе представить, как и при каких обстоятельствах Фелипе может меня от чего-то спасти, таким бездеятельным я его помнила.

– Я могу попробовать в следующий раз, но сомневаюсь, что мы что-то выясним. Обычно он напускает на себя таинственность и говорит о быках.

– Можно пригласить его на ужин.

– Не уверена, что он придет, деточка, духи ведь не ужинают.

Я похолодела.

– Он умер?

– Еще в прошлом году, ты витаешь в облаках. Городской воздух не пошел ему на пользу, ведь он человек от земли, его жизнь – быки и оливы.

Фернандо Вильялон сказал тете Лолите, что его уже не будет, когда предсказания исполнятся, но она ни разу не упомянула о его смерти. Узнав новость от тети Паки, я почувствовала себя так же, как, наверное, чувствует себя олень, когда в него неожиданно вонзается пуля.

Я написала тете Лолите, умоляя ее приехать как только сможет, и на другой день мы с Вевой пошли на почту. Я не говорила ей ни про Фелипе, ни про его скорый приезд – может, стыдясь кольца на пальце, а может, из-за нашего обещания не выходить замуж. Или желая отомстить ей за сближение с женщинами, чьи взгляды я втайне порицала. Я вложила письмо в томик Хименеса “Гулкое безмолвье”[48], и, когда доставала, лежавшая там же открытка Фелипе со стихами Беккера выпала и приземлилась у ног Вевы. Протягивая ее мне, Вева спросила, кто такой Фелипе, а я отчаянно покраснела.

– Один мой друг, наверняка я о нем рассказывала, – смущенно пробормотала я.

– Не припоминаю. Шлет тебе стишки? – едко спросила она.

– Он мой жених.

Это слово вылетело у меня с той же легкостью, с какой молнии разят деревья. Думаю, я хотела задеть Веву, потому что втайне понимала, что эти слова ранят ее. Копившаяся во мне злость нашла момент и способ выражения.

Вева застыла с открыткой в руке, а когда я забрала ее, принялась искать мундштук и портсигар. Закурив, она сумела наконец произнести бесстрастным тоном:

– Ты никогда не говорила, что у тебя есть жених.

– Однако ж есть. – Я решила идти до конца.

– Я думала, ты не интересуешься мужчинами.

– Это правда, – ответила я машинально, но тут же уточнила: – Пока не окончу учебу, ничего такого.

– А как окончишь, станешь как все: подчинишься диктату мужа, будешь спрашивать разрешения, чтобы пойти работать, даже чтобы дышать, надо будет спросить разрешения. Тебя измучат дети и недосып… – Она помолчала и добавила: – И ты забудешь меня.

– Я никогда тебя не забуду.

– Это ты сейчас так говоришь. Я никогда