- Он знает, — сказал Артем. — Но это не значит, что ты обязана стоять под ударом.

Я посмотрела на него. И в какой-то страшно слабый момент мне захотелось просто пересесть на соседний стул, уткнуться лбом ему в плечо и перестать быть сильной хотя бы на десять минут. Захотелось — и это меня напугало больше, чем весь разговор со Славой.

---

ГЛАВА 53

ГЛАВА 53

ГЛАВА 53

Ночью я долго не могла уснуть не только из-за Славы. А из-за себя. Точнее — из-за того мгновения на кухне, когда рядом с Артемом мне впервые захотелось опереться. Не подумать, не спланировать, не выстоять. А именно опереться. Это было опасно. Потому что женщина в состоянии раны цепляется не за любовь — за ощущение безопасности. А потом легко путает одно с другим.

Я знала это. Понимала. И все равно, лежа в темноте, слишком отчетливо помнила, как Артем смотрел на меня вечером. Не как на слабую, не как на проблемную, не как на истеричку. Как на человека, которому сейчас больно, но который не потерял веса. Черт.

Утром меня разбудил стук в дверь. Кира.

- Мам, можно?

- Конечно.

Она села на край кровати, поджав под себя ноги. В руках — кружка какао. Глаза сонные, но не заплаканные.

- Ты поздно вернулась вчера, — сказала она.

- Был разговор с папой.

- Плохой?

Я усмехнулась.

- А у нас с ним сейчас бывают хорошие?

Кира чуть поморщилась.

- Я не знаю.

И это прозвучало так искренне, что я сразу смягчилась. Она правда не знала. Все еще искала, во что верить. Все еще колебалась. И не обязана была уже сейчас иметь готовые моральные формулы.

- Он все еще мой папа, — тихо сказала Кира, глядя в кружку.

- Я знаю.

- И я все еще его люблю.

- И это тоже знаю.

Она подняла на меня настороженный взгляд.

- Ты не злишься?

Боже. Мой ребенок спрашивает у меня разрешение любить отца. До чего мы дошли.

- Нет, — ответила я. — На любовь к родителю нельзя злиться.

- Даже если он… сделал то, что сделал?

Я сглотнула.

- Даже тогда. Любовь не выключается по кнопке. Иногда она болит. Иногда меняется. Но за то, что ты любишь папу, тебе не должно быть стыдно.

Кира молчала долго. Потом вдруг спросила:

- А ты его еще любишь?

Вопрос врезался в меня так, что я не сразу смогла вдохнуть. Люблю ли я Славу? После всего, после видео, после разговора, после Светланы, после давления через дочь и работу? Ответ должен был быть простым. Но не был.

- Я не знаю, — сказала я честно. — Я очень долго любила человека, которым он был для меня. А теперь пытаюсь понять, был ли он вообще.

Кира медленно кивнула. Кажется, этот ответ она поняла лучше, чем любой красивый.

---

ГЛАВА 54

ГЛАВА 54

ГЛАВА 54

Первый сеанс у психолога прошел тяжелее, чем я ожидала. Детский и подростковый психолог, к которому нас направила Инна Сергеевна, оказалась женщиной лет сорока с мягким голосом и очень цепким взглядом. Ее звали Марина Олеговна.

Она сразу попросила сначала поговорить с Кирой отдельно. Я осталась в коридоре. Тридцать пять минут ожидания показались вечностью. Я сидела на сером диванчике, сжимая сумку, и пыталась не думать, что именно сейчас говорит моя дочь чужому человеку обо мне, об отце, о Светлане, о доме, о том, как развалилась ее жизнь.

Когда дверь наконец открылась, Кира вышла красная, усталая и какая-то подозрительно тихая.

- Теперь вы, Милена Андреевна, — сказала Марина Олеговна.

Я вошла в кабинет и села. Психолог не тянула.

- У вашей дочери сильный внутренний раскол, — произнесла она. — Но не из-за самого факта развода как такового. А из-за того, что ей долго предлагали две конкурирующие версии реальности.

Я похолодела.

- То есть?

- С одной стороны — семейная система, где есть мама, папа, порядок, привычная жизнь. С другой — новая система, которая подается как расширение семьи, а не как разрушение старой. Для подростка это крайне дестабилизирует, если взрослые не называют вещи своими именами.

- Я назвала, — тихо сказала я.

- Да. Но поздно, — мягко ответила Марина Олеговна. — До этого кто-то другой уже успел встроить в голову ребенку нарратив «все не так страшно, просто взрослые сложные».

Я закрыла глаза. Все те же слова, только профессиональнее. И от этого только страшнее.

- Она винит себя? — спросила я.

- Да. И вас тоже. И отца. И ту женщину. И снова себя. Это маятник. Он будет качаться.

- Что мне делать?

Марина Олеговна подалась чуть вперед.

- Не требовать от дочери определенности слишком быстро. Не делать ее свидетелем ваших боев. И, пожалуйста, не спрашивать после каждого контакта с отцом, что именно он сказал.

- Но мне нужно понимать, не давят ли на нее.

- Понимать — да. Допрашивать — нет. И еще один важный момент: у девочки очень сильный страх потерять любовь одного из родителей, если она проявит лояльность другому.

Я сглотнула.

- Я стараюсь этого не делать.

- Старайтесь еще сильнее. Потому что ваш муж, судя по услышанному, как раз может пользоваться этим страхом — не напрямую, а через намеки на разочарование и дистанцию.

Я почувствовала, как сжимаются пальцы на ремешке сумки.

- Он всегда так делал, — вырвалось у меня.

Марина Олеговна вскинула взгляд.

- С вами?

Я медленно кивнула. И впервые за все это время кто-то произнес вслух то, что я боялась даже самой себе оформить в слова:

- Тогда у вас не только кризис измены, Милена Андреевна. У вас история длительного психологического подчинения, которое сейчас стало видимым.

После этих слов я уже не могла сделать вид, что не понимаю, в чем жила. Если уже здесь всплыли деньги, значит, под водой лежит намного больше.

ГЛАВА 55

ГЛАВА 55

ГЛАВА 55

После психолога мне хотелось тишины. Без советов, без звонков, без новых открытий. Просто тишины, в которой можно хотя бы десять минут не быть ничьей матерью, женой, клиенткой юриста, объектом манипуляций или носителем стратегии. Но тишина, видимо, решила, что я пока ее не заслужила.

На выходе из центра