этой области. В Китае самая ранняя статья с сопоставлением этих двух произведений появилась в 1928 году. В 1949–2012 годах были опубликованы десятки исследований, сравнивающих два рассказа о сумасшедшем. Если проанализировать эти статьи, то можно заметить, что каждая из них констатирует поразительное сходство в социальном фоне рассматриваемых произведений. Китай начала XX века имел много общего с дореволюционной Россией, и идеологические воззрения Лу Синя и Гоголя также были очень близки. В своих «Записках сумасшедшего» Гоголь искусно описал реакционность российского общества, отразил и выразил демократический революционный дух, направленный против феодализма, и этому соответствуют установки Лу Синя «всего себя я отдам служению народу», «жить для людей, для общества и Родины». Лу Синь восхищался способностями Гоголя как реалиста, здесь лежат истоки его собственных базовых принципов и творческих методов, позволяющих радикально раскрыть реакционную сущность общества и привлечь внимание к его «исцелению». Разница между двумя упомянутыми произведениями – или, иначе говоря, новаторство Лу Синя – состоит в том, что он в «Куан жэнь жицзи» выигрывает у Гоголя в выражении главной идеи, в создании образа героя и в его художественном воплощении. Гоголевское разоблачение системы русской бюрократической иерархии хотя и исполнено силы, но не нацелено на крепостной строй в целом; тогда как Лу Синь не только обнажает пагубность китайской феодальной семейной патриархальности и норм ее морали, но и прямо указывает на «пожирающее людей» общество, и это более глубоко. Русский сумасшедший – ничтожный, вульгарный человечишка, заботящийся лишь о собственном «я», в итоге он только и может, что беспомощно взывать к матери о спасении; китайский сумасшедший – «настоящий смельчак», проведя серьезные исследования сродни социологическим, он обнаруживает, что тысячелетняя история есть праздник пожирания человеческой плоти, он взывает к «живущим в мире и не терпящим пожирать людей», и это более мудро. «Записки сумасшедшего» Гоголя под комической формой скрывают трагическое содержание, и, бичуя иронией иерархический строй, автор всего лишь насмехается над маленьким человеком; «Куан жэнь жицзи» Лу Синя от начала и до конца представляет собой трагедию, которая потрясает дух и переворачивает нутро, а заключение: «Только сегодня я понял, что живу в мире, где на протяжении четырех тысяч лет едят людей»[132] – бьет в самое больное место, и это гораздо мощнее. Большинство исследователей приходят к выводу о том, что Лу Синь гораздо более вдумчив, чем его русский учитель, и никто из них не упускает из внимания слова самого писателя: «Идея моих позднее появившихся “Записок сумасшедшего” в обличении патриархального строя и зла конфуцианского учения о поведении человека в обществе. Гнев в этом рассказе по сравнению с гоголевским более сильный»[133].

Вплоть до конца 1980-х годов изучение двух этих произведений в Китае оставалось в невыразительном состоянии. Если исходить из структуры знаний, способности к одобрению и эстетических запросов современных китайских читателей, то вышеописанные суждения воистину были подобны «старой приходно-расходной книге». Однако в 1990-е годы появился «настоящий смельчак», на самом деле заговоривший по-новому. Проведя в своей работе «Гогэли юй Чжунго» («Н. В. Гоголь и Китай») сравнительное исследование «Записок сумасшедшего» и «Куан жэнь жицзи», профессор Нанькайского университета Ван Чжи-гэн (р. 1959) отметил, что прежде сравнения этих произведений всегда в первую очередь исходили из поиска сходств и отличий в сюжете и во внешней форме, но игнорировали необходимость сначала обратиться к глубинным пластам их литературно-художественной сущности, которая определила конкретную форму. В данной работе утверждается, что если следовать старому способу исследований, то оба рассказа практически не имеют ничего общего. Здесь автор подчеркивает: именно различия в повествовательной структуре, в культурном сознании и в философских взглядах связывают эти два рассказа. Свежий взгляд, высказанный Ван Чжи-гэном, обновил китайские сравнительные исследования двух рассказов о сумасшедшем, которые на протяжении многих лет были подобны тривиальным суждениям старого начетчика.

Среди всех шедевров Гоголя китайцы всегда отдавали предпочтение именно «Запискам сумасшедшего», здесь мы должны благодарить Лу Синя, который столь смело обратился к ним. Однако пристрастие Лу Синя к Гоголю вовсе не ограничивалось заимствованием названия и подражанием «Запискам сумасшедшего». Лу Синь действительно придавал большое значение Гоголю: за свою более чем тридцатилетнюю литературную деятельность он познакомил китайских читателей с произведениями многих зарубежных авторов, и видное место среди его переводов занимали именно сочинения Гоголя. Острым глазом распознав жемчужину, Лу Синь показал широкой публике вершину реалистического творчества Гоголя. В свои поздние годы он завершил перевод «Мертвых душ», который потребовал тяжелого и кропотливого труда. Лу Синь также собрал и опубликовал более сотни иллюстраций к поэме, выполненных известными русскими художниками, и даже успел за день до смерти просмотреть оповещение о выходе книги. Согласно подсчетам писательницы Дин Лин, к 1952 году было напечатано больше пятнадцати переизданий «Мертвых душ» в переводе Лу Синя.

Название «Мертвые души» шокирует читателя. Сюжетная структура этого произведения проста, но в то же время самобытна, она строится на том, что главный герой Чичиков посещает помещиков с целью купить у них списки мертвых крепостных. Чичиков – хитрый, гонящийся за наживой пройдоха, он называет себя гражданским чиновником шестого класса. Однажды поучаствовав в деле о получении залога под крепостных, Чичиков вдохновился и решил начать спекулятивную торговлю мертвыми душами. И вот в сопровождении слуг он является в некий город, заводит знакомство с именитыми местными чиновниками и окрестными землевладельцами, покупает у них уже умерших, но еще не вычеркнутых из ревизской сказки крестьян, под предлогом вывода крестьян подает прошение о покупке у государства заброшенных земель на юге России, с тем чтобы перепродать по завышенной цене и попытаться получить с этого прибыль. Однако пока Чичиков выполняет положенные при перепродаже юридические формальности и уже практически видит себя богачом, на банкете в доме губернатора землевладелец Ноздрев выбалтывает его секрет и распространяет слух, будто Чичиков делает фальшивые банкноты и хочет обманом увезти губернаторскую дочку. После того как все дело раскрылось, Чичиков в экипаже уезжает из города прочь.

Первоначальным намерением Гоголя, который потратил шесть лет, вкладывая все душевные силы в написание этого романа, было создать эпическое произведение, описывающее страну, где куда ни кинешь взор – всюду страдания, страну, исполненную бедствий и злодеяний, и, подобно «Божественной комедии» Данте Алигьери (1265–1321), провести Россию из «ада» через «чистилище» в «рай». Сильное чувство социальной ответственности и историческое самосознание Гоголя, лидера литературных кругов России, были сродни общим устремлениям группы писателей-реалистов (в том числе Лу Синя) в начале становления новой китайской литературы. Лу Синь проницательно уловил такую творческую особенность Гоголя, как описание темных сторон жизни в обществе, и успешно использовал ее в собственных произведениях. В сравнении с остальными сочинениями Гоголя «Мертвые души» более полно демонстрируют художественный талант автора посредством образов и психологии персонажей показать пребывающих