Пушкина, когда влияние предыдущего столетия по-прежнему было весьма ощутимо. В первом своем стихотворении «К Наталье», написанном в возрасте четырнадцати лет и ставшем известным позднее, поэт показывает китайцев в сравнительном ряду:

Не владетель я Сераля,

Не арап, не турок я.

За учтивого китайца,

Грубого американца

Почитать меня нельзя,

Не представь и немчурою

С колпаком на волосах…[117]

Отраженное здесь представление о китайцах как об «учтивых» восходит к тому, что Китай рассматривался как страна церемониалов. Какова же подоплека подобных представлений? Если исходить из того, что «начиная с XV века жители Запада постоянно находились в поиске патриархального общества, рассчитывая через его описание подвергнуть критике собственное общество и культуру»[118], то во времена правления Екатерины II литературная и культурная элита России – такие люди, как Н. И. Новиков, Д. И. Фонвизин, Г. Р. Державин, А. Н. Радищев, – окончательно закрепила за Китаем статус патриархального общества, и именно эти люди вызвали волну интереса к достижениям китайской традиционной культуры, рост соответствующих переводов и публикаций. Конечно, когда они мечтали об ином, совершенно не похожем на их собственное обществе, всматривались в него, воображали его, то одновременно предавались самоанализу и саморефлексии. В глазах писателей эпохи Просвещения Китай превратился в образец идеального государства, в котором существуют милосердный император, неподкупное правительство, трудолюбивый народ. Затем появилась еще одна группа деятелей – китаеведы, чей интерес к традиционному китайскому мировоззрению рос с каждым днем; тогда впервые в истории российской синологии знакомство с идеологией, культурой и письменными памятниками Китая достигло наивысшей точки развития. Все это сформировало и укрепило в умах жителей России идею о том, что в Китае, в этой стране мыслителей, все люди поголовно культурны и вежливы. Отсюда ясно: выражение «учтивый китаец» отображает чужеземный утопический идеал, который ставит под сомнение окружающую реальность и обладает способностью подрывать существующие общественные устои.

В первой половине XIX века для России и Запада Китай все еще оставался исполненной мудрости философской Меккой. «Китайский философ», «китайская принцесса» и «китайский император» были базовыми восточными образами как для европейской, так и для русской литературы (за исключением отсутствия образа «китайской принцессы» в последней). Еще в XVIII веке Д. И. Фонвизин, А. Н. Радищев и Г. Р. Державин, благодаря переводам канонических китайских сочинений, создавали в своих произведениях образ Конфуция, мудреца и философа, – и таким он сохранялся в литературе вплоть до XIX века[119]. В черновиках романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» Конфуций выступает олицетворением того самого «учтивого китайца»:

[Конфуций] мудрец Китая

Нас учит юность уважать —

[От заблуждений охраняя],

[Не торопиться осуждать]…[120]

В глазах Пушкина Конфуций – премудрый наставник. В первой половине XIX века его образ составлял суть «китайской иллюзии» знатных русских интеллектуалов, равно как и древняя Великая Китайская стена, упомянутая Пушкиным в стихотворении «Поедем, я готов, куда бы вы, друзья…»:

Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,

Куда б ни вздумали, готов за вами я

Повсюду следовать, надменной убегая:

К подножию ль стены далекого Китая,

В кипящий ли Париж, туда ли наконец…[121]

Слово «друзья» указывает на Н. Я. Бичурина и П. Л. Шиллинга (1786–1837), которые в марте 1830 года уехали с экспедицией в Забайкальский край. Здесь поэт наконец-то прямо выразил свое желание отправиться в Китай. Строки его стихов передают читателю сигнал к безысходному «бегству», а их настроение заметно отличается от настроения произведений, которые были упомянуты выше. Почему так? Говоря словами теории имиджелогии сравнительного литературоведения: «В литературных произведениях далекие иные страны часто выступают как противопоставление авторского “я” постороннему, инаковому. Все, к чему автор стремится, что воображает, но не имеет возможности получить в реальности, может быть чудесным образом спроецировано на инаковость некоей иной стороны»[122]. Так какие же чаяния и замыслы Пушкин не имел возможности удовлетворить, когда создавал это стихотворение? Мысль о побеге родилась у поэта главным образом в результате неудачи, которую он потерпел на личном фронте. В конце 1828 года поэт повстречал и полюбил «первую красавицу Москвы» Н. Н. Гончарову (1812–1863), сделал через посредника ей предложение выйти за него замуж, но был отвергнут, в основном по инициативе матери девушки. В конце 1829 года, когда Пушкин уже вернулся с Кавказа, Гончарова оставалась по-прежнему к нему равнодушна, а ее мать все так же не давала согласия на брак. Тогда-то подавленный поэт и написал это стихотворение, а через две недели подал царскому правительству ходатайство с официальной просьбой отпустить его за границу:

Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством[123].

Ответ с отказом Пушкин получил через несколько дней. Хотя сначала целью бегства в стихотворении была выбрана Великая Китайская стена, а в письме – Франция или Италия, однако последовательность выбора тут не столь важна. Важно, что из стихотворения мы узнаем: Великая стена в воображении поэта – безопасная и тихая, спасительная для него гавань. С другой стороны, была и более веская причина отправиться в Китай. За время южной ссылки в первой половине 1820-х годов, оказавшись рядом с Востоком в географическом смысле, Пушкин сблизился с населявшими те места народами и проникся их культурой. Общение с Н. Я. Бичуриным во второй половине 1820-х годов еще больше усилило стремление поэта побывать в Китае.

В 1830-е годы Пушкин продолжал испытывать к Китаю сильный интерес. В «Истории Пугачева» он назвал прибывших из Китая калмыков «мирными» и объективно оценил их заслуги, поскольку они «верно служили России, охраняя южные ее границы»[124]. «Друг степей калмык»[125] снова появился в стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», написанном поэтом за год до гибели.

Так созданный пером Пушкина образ Китая прошел через все периоды его жизни.

Французский литературовед Д.-А. Пажо (р. 1939) полагает: «В определенный период в определенной культуре накапливается больший или меньший лексический запас, прямо или косвенно транслирующий образы инаковости». Исходя из этого, нетрудно свести воедино глоссарий Пушкина, связанный с вышедшим из-под его пера образом Китая: «учтивый китаец», «китайский мудрец», «китайский соловей», «китайская стена». Можно сказать, что именно эти слова со второй половины XVIII по первую половину XIX века использовались в русской литературе и в культуре в целом для описания представлений о китайцах. В то же время можно отметить еще два момента: несмотря на то что в разных частях стихов Пушкина и других его произведений содержатся лишь краткие упоминания Китая и китайцев, созданные поэтом образы неизменно позитивны, и писал он о Китае с очевидным восхищением. Этому есть