её книгами и скромными платьями, которые скрывали всё, что принадлежит только мне.

А теперь?

Теперь она выставляет себя напоказ, как товар на витрине. От этой мысли внутри всё скручивается в узел, жжёт как кислота.

Я сбрасываю руку Галки, так резко, что она вздрагивает.

Встаю, чувствуя, как в груди всё кипит, как будто кто-то поджёг мне лёгкие.

Ревность — она не просто злость, она как яд, который просачивается в каждую клетку, заставляет видеть картинки, от которых тошнит.

Она там, в Париже, в этом платье, улыбается какому-то придурку, его руки на её талии, его губы у её уха, шепчущие всякую чушь про любовь и вечность.

А она? Она хихикает, как девчонка, забывшая, кто её трахал, кто заставлял кончать, кто лизал ей…

— Рус, в чём дело? — Галя смотрит на меня, её голос тонкий, почти жалобный. — Я что-то не так сделала?

— Не так, — рычу я, сжимая телефон так, что кажется, он треснет. — Всё не так.

Соблазнить эту шлюшку Шаримова было умным ходом.

Она приносит информацию, знает, кто где и что делает. Мне бы делать вид, что я влюблен, чтобы еще сильнее ее привязать, но в голове всё равно торчит эта гребаная библиотекарша.

Я звоню ей, пишу, а она?

Вместо того чтобы ответить, какого хрена она свалила без разрешения, присылает мне это.

Это платье.

Этот взгляд.

«Зато я не скучаю».

Да что она себе позволяет?

Ощутила вкус секса и пошла в разнос? Решила, что может вот так взять и выставить себя напоказ, будто она не моя?

Она в той библиотеке — дрожащая, невинная, с этими огромными глазами, полными страха и желания. Она была моей, полностью, без остатка. Я видел, как она таяла под моими руками, как её голос ломался, когда она шептала моё имя.

А теперь?

Теперь она в Париже, в этом шёлке, который обнимает её тело лучше, чем я когда-либо, и от этой мысли ревность жрёт меня заживо, заставляет хотеть разбить что-то, кого-то, чтобы заглушить этот шум в голове.

— Всё отлично, Галь, — цежу я, натягивая куртку. — Мне идти надо.

— Куда? — она тянется ко мне, но я уже у двери, не оборачиваюсь. — Рустам, ты вернешься?

Куда?

Погонять по улицам, пока не начнёт тошнить от скорости?

Найти пару обмудков и выместить на них эту злость, что жрёт меня изнутри?

Или доехать до библиотеки и разнести там всё к чертям, чтобы она поняла, что не стоит играть со мной?

Я сжимаю кулаки, представляя её в этом платье, как она улыбается кому-то другому, как кто-то другой смотрит на неё, трогает её, думает, что имеет право.

Она была моей тайной — той, кого я прятал от мира. Словно цель, к которой я иду, несмотря на предвзятое к себе отношение. Я брал её, потому что она позволяла, потому что в её глазах я видел отражение своей силы. Но теперь эта сила ускользает, и ревность шепчет, что я теряю контроль. А если я не могу контролировать одну бабу, то как я смогу контролировать своих людей.

Я сажусь в машину — еду в зал.

Меня встречает сонный Иваныч.

— Рус? Ты чего на ночь глядя?

— Дверь открой и вали спать.

— Может тебе чаю сделать?

— Лучше водки. Есть у тебя?

— Этого добра всегда навалом. Проблемы.

— Ничего такого, чтобы я не смог решить. Тащи.

Дверь хлопает за мной, эхо отдаётся в пустом помещении.

Груша висит, как немой вызов, и я бью.

Сильно.

До боли в костяшках, до хруста в суставах.

— Будет. — Удар. — Делать. Всё. Что. Я. Хочу.

Каждый удар — это её лицо, её улыбка, её «Зато я не скучаю», что горит в голове неоном, ослепляя.

Очень интересно, с кем она там не скучает?

С каким-то лощёным придурком в костюме?

С тем, кто будет шептать ей про книги и Париж, пока я тут рву жилы, чтобы держать всё под контролем?

Я бью, и в голове вспыхивают воспоминания — её стоны, её слёзы, её «Рустам», произнесённое так, будто я бог.

А теперь она не скучает?

Теперь она свободна?

Ревность — она как нож, который я сам вонзаю в себя, представляя, как она смеётся с кем-то другим, как забывает меня, как становится той, кого я не смогу удержать.

Мне ещё ни одна тёлка не сказала «нет».

У них на меня рефлекс, как у собак на свисток.

Сколько номеров в моей записной книжке — десятки, сотни?

Девчонки, которые прибегают по первому щелчку пальцев, готовые на всё, лишь бы я взглянул в их сторону.

И Оля — не исключение.

Не важно, что я бандит. Не важно, что угрожал ей, хватал за горло, исчезал на месяц, оставляя её гадать, вернусь ли я вообще.

Стоило мне появиться, один раз, и она тут же раздвинула ноги. А потом снова — мокрая, дрожащая, моя. Всегда моя.

А теперь строит из себя гордую, непокорённую, в этом шёлковом платье, которое кричит: «Я не твоя». Но это всё только потому, что я сейчас далеко.

Потому что не могу дотянуться до её тонкой шеи, вжаться губами в её маленький рот, заставить её задыхаться от меня, как раньше.

Стоит мне оказаться рядом, и она будет делать всё, что я хочу.

Всё. Без вопросов.

И никакой принц, никакой лощёный хмырь в костюме не помешает.

— Рус, из закуски только килька.

— Сойдёт, — падаю на стул, рядом с которым свой пододвигает Иваныч.

Он откинулся несколько месяцев назад, вышел из зоны с пустыми руками и шрамом на виске. На работу судимых никто брать не хочет — ни в офис, ни на стройку, ни даже в такси.

Круговая порука. Для обычных людей судимый — уже не человек, а мусор.

А свои? Свои не будут держать тебя за просто так. Надо снова идти на дело, доказывать, что ты не пустое место. По сути, так Хасанов и набирал свою банду — подбирал тех, кому некуда идти, но относился к ним, как к мясу. Без уважения, без души.

В книге, которую дала почитать Олька, был другой подход.

Там говорили, что людей можно держать не страхом, а делом. И я попробовал.

Решил их проблемы — долги, суды, тёщ, документы, работу. Так я и открыл этот спортивный клуб для своих, набрал несколько верных мужиков, которые теперь смотрят на меня, как на брата, а не как на пахана.

— Как дочка-то? Дала внучку увидеть? — спрашиваю, глядя на Иваныча. Его лицо светлеет,