таким хаосом внутри, что не разобрать — счастье это или катастрофа. Стыд заливает целиком. И желание бросить эти деньги ему вслед, но вместо этого я стекаю по полкам на пол, залитый терпкими каплями моих собственных выделений и реву. Реву не потому что он унизил меня, а потому что вся эта эротическая сказка быстро кончилась.

Глава 21

— Оля! Оля! — голос режет сквозь сон, как тупой нож по стеклу.

Хочется зарыться под одеяло, стать мебелью, стеной, чем угодно — лишь бы не человеком, которому снова надо отвечать.

— Я никуда не пойду, — бормочу в подушку. — Заболела.

И действительно, вчера написала заведующей. Пусть решит сама, от чего я болею — от наглости или глупости. Мне без разницы. Главное — не видеть сегодня библиотеку, не чувствовать этот липкий запах пыли, бумаги и сожалений.

Только вот голос звучит не матерински.

Открываю глаза — и вот она, стоящая надо мной, сияющая, будто только что сошла с афиши.

Моя сестра.

Вся такая: ровная спина, гладкая кожа, подбородок уверенности. Даже раздражение у неё — благородное.

Ну почему я не такая красивая.

— Что? — выдыхаю, моргая.

— У нас вылет через пять часов. Забыла?

— Вылет?.. — медленно вспоминаю. — Боже. Париж.

Слово, которое вчера казалось спасением, сегодня звучит как вызов.

Я же согласилась. Сама. Добровольно.

— Я ничего не собирала, — шепчу, озираясь на комнату.

Всё вокруг — как после катастрофы: платья на полу, свитера на кресле, чашка с недопитым кофе, потёкшая тушь на зеркале.

Вчера я пыталась начать новую жизнь, сжечь старую, только спичек не нашла.

Всё бросила в центр комнаты, как символ своей усталости.

Я никогда так не делала. Всегда прибирала. Всегда старалась быть «удобной».

— Даже интересно, — говорит сестра, оглядывая мой хаос. — Что у тебя там происходит, если ты всё забыла?

— Всё, что угодно, только не жизнь, — отвечаю себе под нос.

Она не слышит.

— В принципе ничего не бери. Только паспорт и телефон. Остальное купим.

— А зубы почистить дашь или в пижаме потащишь? — ворчу, уже чувствуя, как обречённо сдаюсь.

— Полчаса тебе. Я пока чай попью.

Она уходит, и в комнате снова тишина.

Я остаюсь сидеть на краю кровати, поджав ноги, будто ребёнок, наказанный за то, что слишком веселился. Да уж, повесилась вчера. До сих пор тошно. И ведь не от Рустама. А от самой себя, что мне это нравится.

Полчаса, чтобы собрать чемодан, себя, остатки веры в то, что этот Париж — не очередная попытка убежать от себя.

Душ, чистка зубов и беглый разбор завалов в шкафу занимают меньше двадцати минут.

Пижама летит в стирку, волосы скручены в небрежный пучок — и вот я уже с рюкзаком стою в дверях кухни.

Изнутри доносится разговор. Мамин голос — тихий, усталый. Анин — деловой, уверенный, будто она решает судьбу корпорации, а не семьи.

— Ты поспрашивай, что с ней происходит, — говорит мама. — Со мной она не разговаривает. Да и не удивительно… она же меня как ребёнка воспринимает. То лекарства даст, то еду готовит. Хочется, чтобы она и своей жизнью жила.

— То есть ты, в принципе, готова на переезд в область? — спокойно уточняет Аня. — А сиделку мы тебе наймём.

— А Оля? — в мамином голосе звучит привычное сомнение.

— А Оля взрослая девочка, — уверенно отвечает сестра. — Сама о себе позаботится.

Взрослая девочка.

Ну да. Настолько взрослая, что спит с мужчиной, которого следовало бы сдать полиции. Настолько разумная, что до сих пор ждёт его сообщений, даже когда он разбил ей жизнь.

Разумная, конечно.

— Мне кажется, она с кем-то связалась. С кем-то плохим, — тихо добавляет мама.

— Оля одна из самых здравомыслящих девушек, которых я знаю, — уверенно парирует Аня. — Нужно доверять ей, мам. Она давно не ребёнок.

Если бы ты знала, Анька, — думаю, прислоняясь к стене.

Если бы ты знала, насколько я не ребёнок. И насколько глупая при этом женщина.

Париж — действительно лучшее решение.

Может, если сменить воздух, язык и континент, всё это перестанет так болеть.

Может, там, среди кофе и утреннего дождя, я перестану вздрагивать при каждом воспоминании о его руках.

— Ну, тогда, наверное, можно и в область, — соглашается мама. — Просто мне неудобно. Это столько денег…

— Об этом позволь нам беспокоиться, — говорит Аня.

Я делаю шаг в комнату и нарочно громко хлопаю дверцей, чтобы дать понять — я рядом. Не люблю, когда разговоры резко обрываются. После этого всегда повисает неловкая тишина.

— Доброе утро, дочка, — мама поворачивается ко мне с привычной мягкостью. — Чай будешь?

— Наверное, уже не успеем. Да, Ань?

— Верно, пора ехать.

Аня поднимается, поправляет шарф — уверенная, собранная, как всегда.

Ну почему сестра такая красивая. И почему даже её «спешка» выглядит как грациозное движение на сцене.

— Ну что, Мария Андреевна, — говорит она маме, — сиделка придёт через час, а Олю я у тебя конфискую.

— Конфискуй, конечно, — улыбается мама. — Ей полезно провериться.

Провериться.

Если бы можно было сдать кровь на чувство вины — вот это было бы по-настоящему полезно.

Пока мы едем в такси, город за окном просыпается медленно — серый, сонный, с редкими прохожими и фурами на светофорах. Февраль дышит холодом, окна запотевают, и я машинально провожу пальцем по стеклу, рисуя линию.

Чтобы отвлечься, открываю ленту новостей.

Первые заголовки — сплошная грязь: «Скандал в университете», «Профессора поймали с поличным», «Десятки пострадавших студенток».

Листаю вниз — и вижу знакомую фамилию. Наш преподаватель.

Тот, что всегда казался приличным, вежливым, в костюмах с идеально выглаженными манжетами.

А теперь его фото — лохматого, растерянного, с заляпанной рубашкой.

Комментарии под публикацией хуже любого приговора.

Каждый считает своим долгом плюнуть в человека, о котором ещё вчера говорил «уважаемый педагог».

То есть Рустам всё-таки сделал это.

Он шантажировал профессора, взял с него деньги, но все равно слил компромат.

Зачем? Ради принципа? Ради шоу? Ради меня?

Скорее — просто ради удовольствия.

— Что хмуришься? — спрашивает Аня, не отрывая взгляда от дороги.

— Да у нас преподавателя в вузе снимают. Кто-то заснял, как он приставал к девушкам.

— Даже так? — она слегка приподнимает бровь. — К тебе тоже? Это с ним ты связалась?

— Нет, ты что. Нет, конечно, — слова срываются слишком быстро. — Да и кто захочет ко мне приставать. Меня и не замечает никто.

Аня осматривает меня внимательно, с той деликатной холодностью, которая всегда делает её старше меня лет на десять.

— А ты хочешь, чтобы заметили?

Голос у неё мягкий, но в нём сквозит лёгкое недоверие.

— Ну… Его