— Хорошо.

Делаю всё медленно, почти на автомате. Привычные действия заставляют забыться и не думать про Рустама. Про свои чувства к нему.

В какой — то момент телефон вибрирует, и я поднимаю трубку.

— Оль, а ты чего домой не зашла поесть? Я такой суп наварила. Твой любимый.

— Да меня в библиотеку вызвали, — впервые вру матери. — Пришли новые книги.

— Ну ладно, ладно. Тогда жду на ужин.

— Мам, не жди меня, тут очень много книг пришло.

— Поняла, поняла. С мальчиком гулять пойдешь?

— Мам, да с чего ты взяла?

— Да потому что ужин ты никогда не пропускаешь. Слушай, да я же не против. Наоборот рада, что у тебя появился…

— Да никого у меня нет! — и ведь не вру. Потому что Рустам не мой. Я не могу назвать его своим парнем. Да и как его представлю. Мам, познакомься, мой парень преступник и шантажист. И я так и не знаю, убил ли он того, кого планировал. Потому что от ответа он ушел.

— Ладно, ладно, — мама всегда служила буфером в любых конфликтах. Она никогда не повышала голос, не ругала меня. Иногда мне очень хотелось сделать что — то такое, чтобы она изменила модель поведения. — Ты только не задерживайся сильно. Погреешь ужин сама, ладно?

— Спасибо, мам, — отключаюсь и тут же смотрю на новый вызов и вздрагиваю, потому что это Рустам. Его номер. Желание взять трубку просто не выносимо. Пальцы так и тянуться к зеленой кнопке. Хочется услышать его голос. Что угодно, но лишь он говорил.

И не знаю сколько сил мне требуется, чтобы сбросить вызов, отзеркалив его поведение. Более того, выключить телефон и вернуться к своей работе. Продолжать расставлять книги по своим полкам.

— Оль, ты идешь? — Катя заглядывает за ряд уже полностью одетая. — Ганритетка ушла, можешь больше не выслуживаться.

— Ты иди Кать, я еще немного поработаю. Домой не хочется.

— Так может погуляем, в кафе сходим.

— Нет, нет, я останусь, а ты иди. У тебя наверняка поклонник новый.

— Ну, вообще — то да, — поджимает она губы. — Он кстати очень хороший. Правда электрик всего лишь.

— Ну, зато в вашем доме всегда будут работать розетки и лампочки. Представляешь какая экономия?

— Смешно, смешно, — хохочет она. — Тогда тебе нужен сантехник, чтобы была двойная экономия.

— Вот ты иди, а я начну авито шерстить на предмет неженатых сантехников.

Катя хохочет, посылает мне воздушный поцелуй и убегает, оставляя меня в одиночестве.

Я продолжаю ставить книги, будто укладывала нервы по полкам. Кажется, если доведу этот ряд до конца, то пройдёт и вина, и стыд, и то странное, липкое ощущение того, как меня затягивает в омут зависимости от Рустама, от его расположения.

И вдруг — щёлк.

Темнота обрушивается без предупреждения. Я дёргаюсь, книга едва не выскальзывает из рук. В библиотеке сразу становится так тихо, что собственное дыхание звучит слишком громко, будто его слышит весь зал.

Я тянусь на цыпочках к верхней полке, вставляю последнюю книгу. Корешок скользит по ладони, оставляя сухой шорох.

И в этот момент оживает монитор.

Звук — низкий, знакомый, будто чужой голос в тишине. Голубоватый свет вспыхивает, освещает ряды и бросает резкую тень на стеллаж.

Я оборачиваюсь.

Я оборачиваюсь.

И сердце тут же делает скачок, будто пытается вырваться наружу.

В свете монитора проступает силуэт. Широкие плечи, небрежная походка, тень от подбородка на шее. Он двигается так, будто эта библиотека давно его территория. Рустам.

— Ничему тебя жизнь не учит, Олька, — его голос звучит легко, почти насмешливо, но отзывается во мне холодом. — А если бы это был не я, а бандит?

— А ты кто? — слова срываются зло. Я до сих пор чувствую, как недавно он сбрасывал мои звонки, и от этого злость жжёт сильнее, чем страх.

Он идёт ближе, шаг за шагом, пальцем лениво проводит по корешкам книг.

Звук его движений — мягкий, но каждый шорох будто разрезает тишину.

Господи… он двигается, как кот перед прыжком: уверенно, хищно.

Я прижимаюсь к полке, чувствую холод дерева в спине и не могу пошевелиться. Смотрю на него, как загипнотизированная.

— А кто ты, Рустам? — выдыхаю, и голос звучит срывисто. — Бандит и есть.

Он усмехается. От этой усмешки внутри всё сжимается в комок — и не только от страха, но и от желания, которое жжёт изнутри.

— А где спасибо, Оль? — его голос низкий, обволакивающий. Каждое слово катится по коже, как невидимая рука. — Экзамен сдала. Сессию закрыла. И заработали мы неплохо. Хочешь, куплю тебе что-нибудь? Одежду нормальную. Бельё… красивое бельё, малыш?

Он достаёт стянутую резинкой пачку купюр и медленно проводит ею по моей шее, ниже — по ключице, останавливаясь на груди. Я замираю, чувствуя, как горячо становится под тканью.

— Мне от тебя не деньги нужны, — шепчу я, кусая губу.

— А что тогда? — он чуть склоняет голову, и чёрные глаза сверлят меня насквозь. — Что тебе от меня нужно?

— Не знаю, Рустам… — голос дрожит. — Сейчас я хочу, чтобы ты просто ушёл.

— Сомневаюсь, что ты этого хочешь, — усмехается он и прижимает ладонь к моему бедру. Пальцы скользят выше, жгут сквозь ткань. — На самом деле ты обижаешься. Что я не ответил на звонок. Что утром прервался. Что не дал тебе кончить.

Он наклоняется ближе, шепчет горячо, обжигая кожу:

— Хочешь кончить, малыш?

Я качаю головой — но тело не слушается. Ноги подгибаются, спина дрожит, дыхание сбивается. Даже когда он опускается на колени передо мной, я не могу пошевелиться. Его взгляд не отрывается от моего лица, и от этого в груди всё рвётся на части.

Рустам находит резинку моих колготок и медленно тянет вниз, не отводя глаз. Каждое движение — нарочно медленное, будто он проверяет, где граница моего «нет» и моего «да».

Глава 20

Его руки крепко хватают за пояс колготок и начинают тянуть их вниз нарочно медленно.

Ткань трет кожу, и от этого по спине бегут мурашки.

Холодный воздух библиотеки касается бёдер — я вздрагиваю, застряв между желанием оттолкнуть его и жаром, который расползается внизу живота. Тянет болезненно и сладко.

Рустам не отводит от меня взгляда: тёмного, твёрдого, словно он снимает с меня все остатки сопротивления. Оголяет душу, делая своей рабыней.

Он наклоняется, его дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра.

Я захватываю воздух ртом, руки с двух сторон вцепляются в полки, словно ищут опоры. Спасения.

Дерево больно впивается в ладони, но с трудом это замечаю, когда его губы приближаются к ноющей