* * *

Остаток недели мы проводим вместе. Я встречаю его после работы, и мы бродим по Парижу, открывая его заново.

Мы заходим в маленькие кафе на Монмартре, где пахнет свежим хлебом и эспрессо, гуляем по узким улочкам Латинского квартала, где уличные музыканты играют на саксофонах, и даже заглядываем в злачные бары на Пигале, где неоновые вывески мигают, а воздух пропитан сигаретным дымом и смехом.

Альберт рассказывает мне о своей жизни, о дипломатических приёмах, о городах, где он работал, и я слушаю, чувствуя, как он открывает мне новый мир — мир, где нет места грубости и угрозам.

Аня счастлива за меня. Она подмигивает, когда я возвращаюсь поздно, с растрёпанными волосами и сияющими глазами, и шутит, что Париж превратил меня в другую женщину. Но в глубине души я боюсь.

Боюсь возвращения в Россию, где эта сказка может рассыпаться, как карточный домик. Где Рустам, его голос, его взгляд могут снова затянуть меня в свою орбиту.

Мы сидим в номере Альберта, я на краю кровати, смотрю, как он аккуратно складывает свои вещи в чемодан. Его движения точные, выверенные, как будто он делает это тысячу раз. Я тереблю подол своего платья, собираясь с духом.

— А мы можем остаться? — спрашиваю тихо, почти шёпотом, глядя на него.

Он поднимает голову, качает ею, и в его глазах мелькает грусть. — Я бы хотел, правда. Я бы многое отдал, чтобы остаться здесь, с тобой. Но у меня есть обязанности.

— Да, я помню, — бормочу я, чувствуя себя виноватой. — Умирающая жена. Извини, я эгоистка.

Он улыбается, подходит ближе, садится рядом. — И правильно. Я тоже эгоист, иначе никогда бы не решился полюбить тебя.

— Полюбить? — я замираю, сердце пропускает удар. — Ты любишь меня?

— Конечно, — он смотрит прямо в глаза, и в его голосе нет ни тени сомнения. — Что ещё заставило бы меня сидеть рядом с молодой красивой девушкой в одном номере и не пытаться проверить, как прошла твоя депиляция?

Я хохочу, чувствуя, как напряжение растворяется. Хватаю полотенце и кидаю в него, он ловит его с лёгкой улыбкой. — Альберт!

— Тогда до встречи в аэропорту, — говорю, вставая. — Аня и так ругается, что я краду тебя у неё.

— Однажды мы поженимся, и у неё не будет повода для беспокойства, — он подмигивает, и я подбегаю к нему, вжимаюсь в его твёрдую грудь, целую его в губы, чувствуя, как тепло его объятий уносит все страхи.

* * *

Самолёт приземляется в Москве, и я чувствую, как сердце сжимается от смеси облегчения и тревоги. Париж остался позади — его огни, его запахи, его обещания свободы.

Рядом Альберт, его рука тёплая, надёжная, держит мою, и я цепляюсь за это ощущение, как за спасательный круг.

Мы выходим из аэропорта, и холодный московский воздух бьёт в лицо, возвращая меня в реальность. Аня и Рома идут впереди, их силуэты в тусклом свете фонарей кажутся такими родными, но такими далёкими.

Я обнимаю Аню, прижимаюсь к ней, чувствуя, как в горле встаёт ком. Она шепчет мне что-то ободряющее, но я едва слышу — мысли уже кружатся, как осенние листья, подхваченные ветром. Рома жмёт мне руку, его улыбка тёплая, но я вижу в его глазах лёгкую усталость — они с Аней возвращаются в свою жизнь, а я… я возвращаюсь в свою. И эта мысль пугает меня до дрожи.

— До встречи, Оленька, — Аня подмигивает, и я заставляю себя улыбнуться, хотя внутри всё сжимается. Мы прощаемся коротко, почти буднично, но я чувствую, как что-то рвётся в груди, словно я оставляю в Париже часть себя — ту, что смеялась, танцевала под луной, верила в любовь.

Альберт сжимает мою руку крепче, и я благодарна ему за это.

Мы идём к стоянке, и я оглядываюсь, ищу глазами машину с водителем, пытаясь сосредоточиться на настоящем.

Его присутствие успокаивает, но в глубине души я чувствую, как страх подбирается ближе, как тень, которая всегда ждёт своего часа.

— Вон, нас уже встречают, — Альберт кивает на длинную низкую иномарку, чёрную, с блестящими хромированными дисками.

Его голос мягкий, уверенный, но я не успеваю ответить.

Мой взгляд цепляется за фигуру у обочины.

Байкер.

Чёрная кожаная куртка, шлем в руке, сигарета тлеет между пальцев.

Рустам.

Я узнаю его мгновенно, даже в этом тусклом свете, даже через расстояние. Его поза — напряжённая, как у хищника, который готовится к прыжку.

Он смотрит на нас, и в его взгляде — тихая, холодная агрессия, которая пробирает до костей. Он выпускает струю дыма, медленно, почти демонстративно, и я чувствую, как моё сердце замирает. Окурок падает на асфальт, он втаптывает его ботинком, надевает шлем, и в следующую секунду рёв мотоцикла разрывает тишину.

Он исчезает, как призрак, оставляя за собой лишь эхо и запах бензина. Я моргаю, пытаясь убедить себя, что мне привиделось, но внутри всё дрожит, как будто он всё ещё здесь, смотрит, ждёт.

— Оль, поехали, пока пробки не начались, — голос Альберта вырывает меня из оцепенения. Он смотрит на меня с лёгкой тревогой, и я заставляю себя улыбнуться, хотя горло сдавливает.

— Что? Ага, — бормочу я, но голос звучит глухо, чуждо. Я иду за ним к машине, но ноги будто ватные. Рустам.

Он был здесь.

Он видел меня. Видел нас. И эта мысль вгрызается в меня, как яд.

Его молчание, его взгляд — они хуже любых слов, любых угроз.

Я чувствую, как старый страх оживает, как он ползёт по венам, напоминая, что я никогда не была свободной. Не от него. Не от того, что он сделал со мной. Я сжимаю руку Альберта, пытаясь зацепиться за его тепло, за его спокойствие, но внутри всё кричит: он найдёт меня. Он всегда находит.

Мы садимся в машину, и я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, глядя, как аэропорт отдаляется. Альберт что-то говорит, его голос мягкий, успокаивающий, но я едва слышу.

Мои мысли — там, на обочине, где Рустам смотрел на меня, как на свою собственность. И я ненавижу себя за то, что даже теперь, после Парижа, после Альберта, после всего, что я обещала себе, его тень всё ещё держит меня в своих когтях.

Глава 29

Я сижу в машине рядом с Альбертом и смотрю в окно. Московские огни мелькают мимо, как осколки чужой жизни.

Рустам.

Его фигура у аэропорта и этот холодный,